— Читай громко! — потребовал кто-то. Я засунул письмо в карман гимнастерки, даже не взглянув на адрес.
Наш аэродром возле Павловки имел некоторые особенности рельефа: на одном его конце, именно там, где находился КП, возвышался курган, насыпанный, по-видимому, еще скифами. Вчера мы уже слазили на курган и с его высоты осматривали окрестности. Именно тогда командир полка, увидев среди нас Амет-Хана, подозвал его к себе и мы стали свидетелями их разговора.
— Как твой самолет после ремонта? — спросил Морозов.
— Не годится, товарищ подполковник.
— Что это значит?
— Собственно, он годится, товарищ командир… только для одного — стоять на аэродроме…
— Но ты же перелетел на нем сюда, вот и на задание сходишь, — твердо сказал Морозов.
— Если техники заменят мотор на новый или на исправный… Иначе опасно.
— Выходит, отказываешься от своего самолета?
— Отказываюсь, товарищ подполковник, — со вздохом подтвердил Амет-Хан.
Морозов немного постоял, подумал, потом приказал подготовить машину Амет-Хана к вылету. Вася Погорелый тут же подкатил на эмке и повез командира к злополучной «Аэрокобре».
Мы следили с кургана за тем, как Морозов сел в кабину, как решительно вырулил на старт, опробовал мотор на больших оборотах и пошел на взлет. Амет-Хан замер, прижав к губам кончики пальцев. Мы приумолкли, ожидая, что будет. И тут на наших глазах произошло одно из тех чудес, которые принято называть невероятными.
Самолет оторвался от земли и повис в воздухе, когда неожиданно обрезало мотор. Сначала мы увидели, как «Кобра» провалилась и ударилась колесами о грунт. Потом услышали, как мотор вздохнул и, потянув немного, заглох. Мотор обрезало вторично, и «Кобра» с еще большей высоты рухнула на землю. Крылья от удара обломались, а центроплан несколько раз перевернулся.
Мы бросились к месту катастрофы. Но нас опередила эмка с начальником штаба. Не успели пробежать и половины пути, как увидели машину, ехавшую к нам от разбитого самолета. На переднем сиденье мы увидели Морозова и радостно бросились к нему. Наш командир был цел, невредим и не получил ни единой царапины. Открыв дверцу, он спокойно сказал, обращаясь к Амет-Хану:
— Что ж, ты был прав. Мотор действительно никуда не годится…
Этот необычный случай и курган с первого дня базирования на новом месте вошли в историю нашего полка.
Сегодня, подъехав к КП, мы сразу собрались на том же кургане. Отсюда было видно каждую стоянку: везде работали техники и мотористы. Все знали, что сегодняшний день был отдан для технического осмотра самолетов и что вылеты на боевые задания поэтому отменены.
Комэски провели на кургане беглый разбор нашего перелета. Потом был объявлен перерыв. Кто-то затеял дурашливую игру. Заключалась она в том, что летчики с серьезным видом пытались сталкивать друг друга с кургана. Я тоже оказался одной из «жертв». Пришлось пробежаться вниз, почти к подножию кургана.
Поднимаясь наверх, услышал, как в кармане гимнастерки что-то зазвенело. Это оказались осколки зеркальца, которое всегда носил при себе. Добравшись до вершины кургана, я вытащил из кармана и стал складывать на ладони злополучные осколки.
В этот момент ко мне подбежал посыльный из штаба.
— Старший лейтенант Лавриненков, вас вызывает командир полка.
Я бросил в траву осколки зеркальца и, забыв о нем, зашагал в сторону КП.
Дежурный по штабу встретил меня короткой знакомой фразой:
— На вылет!
Командир полка подозвал к своему столу. Я присел на табуретку.
— Звонил командарм, — тихо сказал Морозов. — Назвал тебя лично. Надо сбить над передним краем «раму»…
Этот вылет, принесший мне столько испытаний, и начался-то не так, как другие. Как я уже упоминал, наш полк в тот день вообще не получал никаких заданий и вдруг: «Полететь четверкой, непременно уничтожить „раму“!»
Возможно, командарм сформулировал цель нашего полета не в столь категоричной форме, но мне было понятно: «раму» надо сбить. Иначе для чего выделены четыре истребителя на одного корректировщика?
Мой самолет был неисправен, и командир полка тут же предложил свой. Николай Остапченко как раз приболел — дали другого ведомого, лишь бы именно я срочно повел звено. Должно быть, «рама» здорово насолила наземным войскам, если их требование снять ее дошло до нашего штаба в столь безотлагательной форме.
Я поднялся в воздух с Анатолием Плотниковым. Вторую пару повел Тарасов. Плотников, об этом знали все, отличался завидной дальнозоркостью в небе и неукротимой веселостью на земле.
Линия фронта в районе Матвеева кургана проходила по железной дороге. За четыре дня боев советские войска не продвинулись вперед, и железная дорога по-прежнему делила землю на чужую и нашу.
Заметив дым и вспышки огня, я огляделся вокруг. В небе — ни одного самолета. И почему-то вспомнил о письме, лежавшем в кармане гимнастерки. Перед самым стартом я успел прочесть только обратный адрес: мне писал товарищ по учебе в Смоленском аэроклубе Котович. Я отложил чтение письма на вечер.
— Вижу самолет! Вижу «раму», — уверенно доложил Толя Плотников.
