– Да, это нравственный вызов, – согласился Стафранигремпф. – Цивилизация вообще зиждется на нравственных вызовах и способах их преодоления. Вы, с вашей гуманистической доктриной, в известном смысле облегчили себе задачу. Отказали в разумности всем обитателям своего мира, кроме самих себя. Это дает вам право обходиться с ними как заблагорассудится и не всегда уважительно. Да и на Церусе I, о котором вы, доктор Кратов, ненавязчиво упомянули, выбор в пользу урсиноидов был субъективен и, как представляется, неочевиден.
– Никто там ничего не выбирал, – проворчал Кратов. – Всего лишь из картины мира был изъят искажающий фактор.
– А это и был выбор, – сказал Стафранигремпф не без злорадства. – Разве нет?
– Наша этика выстроена иначе, – вмешалась Инаннаргита. – Да, мы исходим из презумпции разумности, но не считаем ее основополагающим преимуществом живого существа в вопросах жизни и смерти.
– Уничтожить разумное существо для вас не составит проблемы?! – изумленно спросил Кратов.
– Разум – всего лишь один из атрибутов, – спокойно сказала Инаннаргита. – Ценность жизни определяется совокупностью иных свойств, которые можно было бы объединить понятием полезности.
– Бесполезен – значит, подлежит истреблению?
– Не так. Бесполезен – значит, лишен смысла существования.
– Меня всегда ставила в тупик фетишизация разумности в вашей этической системе, – неприветливо сказал Лафрирфидон. – Впрочем, как всякая фетишизация, исторически она носила вполне декларативный характер. Фарисейски признавая человеческую жизнь высшей ценностью на словах и на письме, в заповедях и учениях, вы никогда не останавливались перед массовым уничтожением себе подобных. И руководствовались при этом многочисленными поправками, оговорками, исключениями из правил. Изучая историю человечества, я поражался этому обстоятельству. Да кто угодно поразился бы.
– Нравственные аберрации вообще свойственны человечеству, как никакой другой расе, – сказал Ктипфириамм, специалист по гуманоидам. – Тахамауки ненавидят ложь в любых проявлениях. Верите ли, в их культурном спектре никогда не было фантастики как художественного приема. Мифология, впрочем, существует, но лишь как поэтическое обрамление для достоверных исторических фактов. А взять ауруоцаров с их религиями житейских радостей и самой жизни как божественного дара! Да хотя бы те же эхайны…
– Вы пригласили меня для участия в этическом диспуте? – терпеливо осведомился Кратов. – Ничего не имею против, но стоило бы предупредить, а заодно и подыскать местечко поуютнее.
– Должны же мы как-то скоротать время до прибытия на место, – сказал Стафранигремпф. – Занятие не хуже прочих. Не в карты же нам, в самом деле, играть. Кстати, обозначение «экзекутор» мне отнюдь не по вкусу. Я между делом исследовал его коннотации: есть в нем неприятное сходство с исполнением наказаний, что-то палаческое.
– Мне только что намекнули, что жизнь разумного существа для вашего этического канона не имеет большой ценности, – выжидательно промолвил Кратов.
– Да, в нашей культуре нет аналога вашего Плоддерского Круга, – демонстрируя неплохое знание его биографии, подтвердил Стафранигремпф.
– Мне стоит начинать беспокоиться о своей участи?
– Если было бы достигнуто общественное согласие в вопросе оценки полезности вашей жизни. Насколько мне известно, единодушия здесь нет даже в нашем узком кругу. Что с вами, доктор Кратов? Вам отказало ваше обычное чувство юмора?
– Ваши шутки чересчур утонченны для моего варварского восприятия, экзекутор Стафранигремпф…
– Зовите меня Стаф, – сказал тот, резко меняя слабо прикрытую антипатию на демонстративное радушие. – Это упростит общение и не повлечет смысловых потерь. Точно так же вы в свое время обошлись с именем этой планеты, урезав его до семантически допустимого минимума.
– Инара, – сказала женщина. – Кажется, на Земле есть такое имя. И никаких смысловых искажений. Быть может, нам всем пора задуматься об институте имен уменьшительных, господа?
– Да, в этом вопросе человечество подает прекрасный пример экономии фонетических усилий, – сказал специалист по гуманоидам. – Ктип – звучит симпатично, и хотя в моем случае изначальный смысл имени практически утрачен, я готов с этим примириться.
– Избавьте меня от своих ономастических экзерсисов! – вскинулся Лафрирфидон.
– Лаф! – сказала Инара с нескрываемым весельем. – Не удивлюсь, если в многообразии человеческих языков этому обрубку найдется смысловой аналог.
– И окажетесь правы, – сказал Кратов. – В английском языке есть слово «laugh», что означает «смех». В румынском и, скажем македонском языках ему соответствуют значения «пустопорожняя болтовня», а в голландском же вообще не светит ничего приличного: трус, пошляк, фрик…
– Я ожидал чего-то подобного, – сердито сказал Лафрирфидон. – Поэтому оставьте в покое мое имя!
– Принято, – не без облегчения сказал Кратов. – Со своей стороны, не стану возражать против обращения «Консул». Меня многие так зовут. Итак, вы сочли, что я слабыми своими силами столкнул лавину?
