Звук оповещения был чрезвычайно схож с нервным взмявом кота, которому наступили на хвост.
– Почему бы нет? – сказал когитр.
– Так, – сказал Кратов, бесцельно хватаясь за стену. – Белая Цитадель. Я ее увижу?
– Нет, – с удовольствием заявил когитр.
– Но это нечестно! – вскричал Кратов.
– Я тоже так решил, – деликатно заметил Эйб. – И не я один, но и кое-кто из организаторов миссии. У вас десять минут, чтобы влезть в скафандр и прослушать инструктаж.
Устный инструктаж от Эйба был подкреплен бумажной копией. Когитр охотно объяснил, для чего понадобился столь архаичный способ хранения информации. Ожидалось, что после проникновения в Белую Цитадель энергетическая система «Гарпуна» может выйти из строя. На все физические процессы, связанные с движением электронов и фотонов, надежды более не возлагались. На осторожный вопрос Кратова, не значит ли это, что и его человеческий организм, каковой также не чужд некоторой энергетики, с большой долей вероятности прекратит функционирование, Эйб отделался туманными рассуждениями, что-де сохраняется надежда на неоднозначность. Что он имел в виду, Кратов выведать не успел, потому что прозвучал второй сигнал, еще более громкий, резкий и потому особенно отвратительный. «Поспешите, Консул. Существует реальная опасность, что скоро я не смогу более давать вам советы…» – «А я – их выслушивать», – проворчал Кратов, облачаясь в скафандр и переходя в автономный режим. Теперь он стоял в шлюзовой камере, о наличии которой до этого часа и не подозревал, лицом к сомкнутым створкам люка. «Эйб, что бы ни произошло. Ты был добрым и заботливым компаньоном. Надеюсь, мы доиграем прерванную партию». Когитр никак не откликнулся на спонтанное проявление приязни, а вместо этого объявил противным казенным голосом: «Десятисекундная готовность!» Кратов прислушался к своим ощущениям. Если то были последние минуты его физического существования, протекали они не очень-то эмоционально. Не проносились перед внутренним взором сцепленные в бесконечную киноленту образы прожитого. Не вспоминались прегрешения, в каких не успел раскаяться, не вывешивался на личное обозрение список неисправленных ошибок. Неплохо было бы вызвать в памяти, как полагается, родные лица любящих и любимых женщин. Вместо этого в глазах неотступно стоял бумажный лист с инструкцией, составленной в явном расчете на энцефалопатию: что нажать, за что дернуть и куда ступить, когда энергосистема перестанет функционировать, но уцелеет и, возможно, сохранит свою дееспособность предусмотренная на крайний случай примитивная дедовская механика рычагов и пружин. «Люк открыт», – лязгнул когитр. Кратов и сам видел. Он ступил внутрь темной, ощутимо тесной кабинки. Пол под ногами спружинил, что послужило сигналом к действию тайным транспортным системам, созданным специально для того, чтобы доставить единственного пассажира на поверхность эксаскафа. Тагонараннам знать об этом не полагалось; впрочем, вряд ли такие мелочи отвлекали их сейчас от управления. Кратова слегка прижало к полу, он вынужден был упереться руками в стены, дабы не упасть. Кабинка метеором неслась вверх по вертикальной шахте. Ничего не было видно, да и на что там было смотреть при такой бешеной скорости…
«…корабль еще жив, я еще жив, значит, все не так безнадежно, я поднимаюсь к поверхности со скоростью тридцать метров в секунду, без гравитационной компенсации меня бы втиснуло в пол, но гравигены тоже живы, надежда умирает последней и будет умирать вместе со мной битых полтора часа непрерывного взлета сквозь защитные и технические слои планеты, вот что я всегда ненавидел, так это камеры сенсорной депривации, всегда хотел, чтобы перед глазами тикали какие-нибудь часы с циферблатом, менялись цифры и значки, хотя бы какое-то указание на место, занимаемое мной в пространстве и во времени, кое-кто мог бы снизойти к потребностям простого человеческого организма, но похоже, что систему доставки пассажира на внешнюю оболочку эксаскафа делали в большой тайне, в спешке и вряд ли человеческими руками, какие-нибудь шустрые карциноморфы в перламутровых доспехах, им непонятны слабости и переживания вертикального гуманоида с его сенсорным голоданием, внутренними терзаниями и страхами, даже если никакого страха нет и в помине, вот странно, а почему, собственно, я так спокоен, это ненормально, я одолел еще малую часть пути, меня ничто не пугает, не одолевают мрачные предчувствия и вообще клонит в сон, что само по себе выглядит столь же бредово, сколь и разумно, сон позволит скоротать время, а не заполнять его призраками подсознания и обрывками мыслей, которые ведут себя так, будто падают в пропасть и цепляются за что придется, может быть, мне приснится по старой памяти вещий сон, но более вероятно, что это окажутся какие-нибудь ничего не значащие пустяки, как и происходит с того момента, как я избавился от чужого груза в своей памяти, какие-нибудь облачка, зверушки, травинки, а если повезет, то и те самые родные лица, любящие и любимые, а теперь хайку:
