Мысли Лели все время были о Викторе Дмитриевиче. Как она ждала и боялась этого дня возвращения в Ленинград. От тети Фени она знала, что товарищи помогли Виктору Дмитриевичу пережить потрясение, что он работает в музыкальной библиотеке, приезжает в больницу и даже выступал в клубе. Она не ревновала его к памяти Аси. Она бы, наверно, возненавидела его, если бы он забыл об Асе… Но откроется ли теперь его сердце для новой любви? Это ведь очень трудно… Да и сумеет ли сама Леля прийти к нему? Это – тоже нелегко…
Сердце ее было полно и грусти и радости. Грусти – от всего того, о чем она только что думала. И радости – от того, что Виктор Дмитриевич уверенно вышел в жизнь и что она, может быть, будет работать в отделении Мещерякова…
В середине недели Мещеряков предложил попросить у Марины Ивановны машину, и в воскресенье – кто будет свободен от работы – поехать за рыбой и грибами. Предложение было встречено с радостью. Переговоры о машине поручили Славинскому.
Марина Ивановна только что возвратилась из отделения. Вид у нее был утомленный, но счастливый. Она вела группу особых больных – недавно родивших женщин. Излечивая их от послеродовых психозов, она возвращала детям матерей.
Выслушав Славинского, она засмеялась, отвлекаясь от своих мыслей о выписавшихся сегодня больных.
– Не дам машину, раз вы такие индивидуалисты. Ишь, подумали о своем отделении. А мы? Почему всех не пригласить? И я бы поехала. Возьмете?..
Она пообещала, что в субботу будут две грузовые машины, позвонила в местком и предложила сообщить во все отделения о поездке.
Во время разговора без стука вошел Телицын. Первой заметила его Марина Ивановна.
– Вот кто приехал!.. В командировку, Евгений Михайлович?
Устало опираясь обеими руками о подлокотники, Телицын опустился в кресло напротив Славинского и почти через силу ответил:
– Нет, совсем.
Тяжело поворачивая голову, он оглядел кабинет. Из мебели, которую он когда-то приказывал поставить сюда, остались только два мягких кресла для посетителей. Сбоку стола появился книжный шкаф со справочной литературой. И оттого ли, что не было в кабинете скатерочек, подушечек, старинных резных кресел, а стояли простые стулья, – все выглядело очень деловито, строго и почему-то весело. Окна были распахнуты настежь. На подоконниках лежали теплые пятна солнечного света, просеянного сквозь листву высоких деревьев. Почти всю стену напротив стола занимала карта с флажками новостроек, – Телицыну вспомнилось, что такая же вот большая карта висела у них в комнате студенческого общежития. Он подумал, что Марина Ивановна ведет, наверно, политкружок и занятия проходят здесь, в ее кабинете.
Никто ни о чем не спрашивал Телицына. Сидеть молча было неудобно. Лучше сразу начать говорить о том, ради чего пришел.
– У меня был инфаркт. Боялся, что уже все… Сейчас мне физически тяжело быть на большой работе. Вот… попросил отпустить… Мне бы теперь только заведовать отделением. Да и то, пожалуй, лишь маленьким. Это еще в моих силах…
Славинский смотрел на Евгения Михайловича и будто не узнавал его. Телицын вдруг потерял свою былую монументальность, – это, наверно, происходило оттого, что движения его стали раздраженно-порывистыми, жестов было слишком много, и они никак не вязались с его все-таки еще солидным видом.
Глядя на изменившегося Телицына, Марина Ивановна припомнила, как в первый день своего возвращения предупреждала его: «Везде найдется свой Мещеряков… и даже не один». Нашелся и в Москве, конечно, свой Мещеряков. Она уже услышала об этом в Горздраве.
Молчание было для Телицына нестерпимым. Он снова заговорил:
– В Москве оставаться не захотел. Люблю Питер. Здесь вся моя жизнь… Примете московского изгнанника? – спросил он шутливым тоном, и Петр Афанасьевич заметил, что на лице его проступили красноватые нервные пятна.
Марина Ивановна закурила, протянула папиросы Телицыну, но он покачал головой, похлопал рукой по карману, где загремела баночка с леденцами.
– Могу предложить одно, – сказала Марина Ивановна, поправляя волосы. – Десятое отделение совсем недавно реорганизовалось у нас в специальное, для лечения алкоголиков. Будет очень интересно. Большая работа. Вы же занимались когда-то гипнозом. А у нас намечено широкое проведение коллективной гипнотерапии… Заведующим отделением назначен Мещеряков. Могу предложить к нему – рядовым ординатором. Больше у меня сейчас ничего нет.
Петр Афанасьевич увидел перед собою лицо старика, удрученного неудавшейся жизнью… И некого в этом винить. И от этого ему, должно быть, сейчас еще тяжелее. Как говорят психиатры, у Телицына была явная переоценка своей личности. А это очень опасное для жизни явление…
Не ответив Марине Ивановне на ее предложение, Телицын обратился к Славинскому, чтобы хоть как-то поддержать разговор:
– Ну, а вы – как живы, Петр Афанасьевич?
– Ординатором у Мещерякова, – с удовольствием ответил Славинский.
– Надо же, – по старой привычке басовито протянул Телицын и пожевал губами. – И
– Мы всегда были настоящими друзьями.
