В комнату вошла санитарка. За спиной Лели она с грохотом сбросила на железный лист около печки вязанку дров, остро пахнувших морозом. Под ноги потянуло слабым холодком. Этот холод заставил Лелю опять вспомнить о встрече с Новиковым. Она сейчас же сказала Мещерякову:
– В дежурство под Новый год мы принимали Новикова. Помните? Позавчера вечером я видела его на Садовой… пьяным. Бежала за ним до Невского – и потеряла в толпе.
Сухие полные губы Мещерякова подобрались. На скулах натянулась синеватая, выбритая кожа. Он крепко ударил кулаком о кулак.
– Я так и думал…
Поздоровавшись с пришедшим на смену Славинским, Алексей Тихонович пригласил его перейти из приемной в ординаторскую. Там он рассказал о Новикове и с грубоватой нетерпеливостью спросил:
– Не кажется тебе, что ты просто вытолкнул его в неизвестность?
– Глупости. – Не поднимая головы, Славинский невозмутимо улыбнулся, продолжая просматривать последние записи в журнале дежурного врача.
– Нет, не глупости, – резко возразил Алексей Тихонович. Он захлопнул журнал, и Славинский медленно поднял голову. – Несколько раз я внимательно наблюдал за Новиковым, когда он лежал в отделении. У него было явно депрессивное, подавленное состояние. Я же говорил тебе… Да я и сам принимал его, и видел его документы. У него очень плохое положение.
– Больница – лечебное учреждение, но не собес, – четко, разделяя каждое слово, произнес Петр Афанасьевич и согнал со своего лица обычную улыбку. Он снял очки, положил их на журнал, сводя и разводя черные роговые дужки. – Врачебный долг по отношению к Новикову я выполнил добросовестно. А заниматься устройством его жизни врач не обязан.
Подхватив последние слова, Мещеряков заговорил громче. Голос его стал доноситься из ординаторской в приемную комнату:
– Да, формально ты не обязан заниматься устройством жизни больного. Но по существу… по совести – ты неправ, Петр!
Всей душой Леля принимала сторону Алексея Тихоновича. Она подумала, что в эту минуту Мещеряков, наверно, сжал свои большие кулаки и в порыве возмущения грозит бледному Славинскому.
– Я знаю, что ты возразишь мне, Петр. Для врача самое главное – вылечить больного, – слышался в приемной комнате голос Мещерякова, сопровождаемый стуком его тяжелых шагов. – Но скажи, скажи, разве не должно беспокоить меня, что излечившийся больной может после выписки попасть в такие условия, которые будут постоянно травмировать его психику, и это даст рецидив, новое обострение? Борьба с алкоголизмом это одновременно и профилактика против увеличения психических заболеваний.
Алексей Тихонович сказал совсем тихо:
– Почти все поступающие к нам алкоголики с ужасом думают о будущем. У многих нет ни одежды, ни семьи, ни работы. Судьба почти каждого из них – чудовищная трагедия…
Чего ты хочешь? – вздохнул Славинский, продолжая играть дужками очков. – Слушай еще раз: я добросовестно выполнил свой врачебный долг и спас Новикова.
– Спас ли ты Новикова? – Алексей Тихонович отобрал у Славянского очки. – Перестань играть, Петр!.. Ты вернул ему психически сознательную жизнь. И только! А этого – мало. Его надо полноценным человеком возвратить в жизнь… Ты подумал – что он будет делать дальше? Не поступит ли к нам через несколько дней снова в таком же, если не в худшем, состоянии?
– Мне начинает надоедать этот разговор. – Петр Афанасьевич взял у Мещерякова очки, встал и направился к выходу. – Новиков – твой сват, брат, родственник или хороший знакомый? Что ты так печешься о нем?
Алексей Тихонович остановил его, порывисто схватив за руку:
– Понимаешь, что ты сказал? Как у тебя, Петр, язык повернулся? Да Новиков для меня, как должно быть и для тебя, пусть даже совсем опустившийся, но наш – понимаешь ты! – наш человек…
Славинский отцепил руку Мещерякова. Улыбнувшись одними глазами, он наклонился к его уху и таинственно прошептал:
– Так разрешите доложить вам, что перед выпиской вот этим, вот, самым нашим человеком очень и очень интересовалась милиция… Дискуссию считаю оконченной.
– Думаю, что нам придется продолжить ее! – крикнул Алексей Тихонович ему вслед. – Когда Новиков поступит вторично!
Алексей Тихонович Мещеряков и Петр Афанасьевич Славинский были однокашниками и большими друзьями. Койки их в студенческом общежитии стояли рядом, вместе они пользовались одними книгами и одним выходным костюмом, вместе мечтали о большой науке.
Защитив диплом, Алексей Мещеряков с юношеской наивностью решил, что главный труд позади. Теперь осталось только написать диссертацию, и он – уже в науке.
Может быть, он и не очень виноват был в том, что понятие наука начиналось для него с кандидатской степени, а не с воспоминаний о титаническом труде Павлова, о черной работе Пирогова в осажденном Севастополе, в зараженном холерой Петербурге. Может быть, при выпуске из института мысли его непрестанно вертелись вокруг кандидатской степени еще и потому, что без всякого злого умысла уважаемые профессора своими рассказами, а порою и личным примером, значительно больше искушали студентов профессорской кафедрой, чем рассказами о равной героическому подвигу жизни Пирогова.
