– Поднимись! – ожесточенно стукнув по столу, с ненавистью приказал Батурин, чувствуя, что только грубая сила может сейчас заставить Новикова подняться с колен. Он ненавидел унижение. Эта ненависть родилась в нем еще с тех пор, как мальчишкой он прожил несколько лет в батраках у орловского кулака и был вышвырнут в проливной дождь на дорогу, когда заболел оспой.
Батурин расстегнул шинель, вышел из-за стола и сел против Новикова так близко, что колени их коснулись.
«Человек мечтал стать композитором, хотел дарить людям радость, а теперь сидит в милиции и ожидает, что за бродяжничество его, как общественно бесполезную, а может быть, даже и вредную личность, выселят из города, – иронически подумал Виктор Дмитриевич. – Блестящий финал! Надо ли было учиться, воевать, любить, чтобы дожить до такого финала? Чудовищно!»
От этой мысли хотелось размозжить себе голову. Пусть это будет последним мучением и последним позором. Но он почувствовал, что неспособен сейчас и на это. Да и не о том надо думать. Но думать мешала головная боль, от которой никак не избавиться… Выселят из города? Куда?.. Почему-то представилась ночь. Старый, полутемный, скрипящий вагон. Поезд тащится и тащится в неведомое место… За окнами – лунная пустыня. Скованная морозом тишина. Сверху – мертвый, холодный свет. И до самого края, до темнеющего к горизонту неба, между черными лесами – будто усыпанные битым стеклом, сухие снега…
Слух стал каким-то странным – не воспринимает радостных звуков, а улавливает только тоскливо повышающееся завывание метели за окном, схватывает звуки опасности… Вот простучали в коридоре тяжелые шаги. Тяжелые шаги, тяжелые сапоги с подковами на каблуках… Стук, звяк… Может быть, это уже идут за ним?.. Звуки легли на тяжелую, как и сами шаги, минорную музыку, полную напряжения и ощущения приближающейся опасности…
Он поймал себя на том, что уже который раз в самые неподходящие моменты думает о музыке.
На своем веку Батурин видел много опустившихся людей, великолепно изучил их характеры и повадки. Это знание и помогало ему видеть в Новикове какие-то хорошие черты, уцелевшие в нем. Падение на колени еще не означает желания начать жить по-новому. Но вот в голосе, а главное в глазах Новикова была такая искренняя жажда настоящей человеческой жизни, что Батурин не мог не поверить.
«Выселить – проще всего. А дальше? Не погиб он от водки здесь, так погибнет где-то в другом месте… Если человек действительно хочет жить честно и хорошо – надо попробовать серьезно помочь ему… Все, кого приходилось допрашивать, утверждают, что Новиков – талантлив».
Словно проверяя свое решение, Батурин испытующе поглядел на Новикова.
– Так что же делать с вами? – озадаченно проговорил он, до конца выдерживая строгий тон, и опять увидел на лице Новикова мольбу. – Посоветуйте. Устраивать на работу? На второй же день выгонят за пьянство. Я так и думал, что вы будете на рынке. Кроме рынка, вам и податься некуда…
Батурин принадлежал к числу людей, долго думающих прежде чем что-нибудь решить. Но надумав, решение принимал быстро и окончательно.
Он сейчас же связался по телефону с больницей и договорился, чтобы Новикова немедленно взяли на лечение.
Отправив Виктора Дмитриевича, Батурин принялся ходить по кабинету. Остановившись около зеркала, он увидел отражение своего озабоченного лица и стал разглядывать его так внимательно, будто хотел сосчитать на нем все оспинки. И вдруг, почесывая нос, громко спросил сам себя:
– Не ошибся ты? Смотри, попадет тебе от начальства… Ох, и попадет же!..
В приемный покой Виктора Дмитриевича привезли на милицейской машине, опять в дежурство Мещерякова и Лели.
Отличавшаяся памятью на лица и имена, тетя Феня без труда узнала Новикова. Она встретила его с дружеской простотой:
– Здравствуйте, Виктор Дмитриевич. – Закинув руки за голову и перевязывая сбившуюся набок белую косынку, тетя Феня заметила в его глазах наплывающие слезы и быстрым ласковым шепотком проговорила: – Не надо, дорогой. Ничего, все еще наладится. У нас тут один лежал – тридцать лет пил, и то бросил. Его Алексей Тихонович Мещеряков поставил на ноги… Закурить хотите? – Улыбнувшись доброй, успокаивающей улыбкой, она протянула пачку папирос: – Оставьте себе. В отделении вам сразу и курить нечего будет… Сейчас придет доктор, примет вас…
Виктор Дмитриевич сдал сестре документы, достал из кармана все завалявшиеся там бумаги. Разбирая их, Леля увидела затертую, в пятнах, порванную на сгибах афишу с фамилией Новикова. В грустном недоумении она посмотрела на стоявшего перед ней человека. Неужели это его фамилия на афише?
Увидев вошедшего Мещерякова и боясь, как бы он не отказал в приеме, Виктор Дмитриевич не вытерпел. Словно в беспамятстве, хватая врача за руки и за борта халата, заливаясь слезами, стал просить:
– Примите меня. Я жить… жить хочу, доктор… У самого нет сил остановиться. Помогите же!
Мещеряков отошел от него.
– Сядьте и успокойтесь. Тетя Феня, дайте ему полотенце.
