В самой форме больницы с длительным сроком лечения алкоголиков не было ничего нового. О таких лечебных заведениях еще в 1889 году при журнале «Архив психиатрии, нейрологии и судебной психопатологии» издали книгу доктора Нормана Керра, президента Общества для изучения пьянства, председателя Комитета британской медицинской ассоциации запойных пьяниц. Но в больницах, описанных Керром, к больным не применялся труд как средство лечебной терапии и как важнейший социальный фактор.
Вслед за книгой Керра Мещеряков принялся тщательно изучать существующее во многих странах «законодательство о привычных пьяницах», и пришел к мысли, что направлять в больницу-колонию надо не только добровольно желающих лечиться. Туда надо посылать принудительно – по решениям суда, общественных организаций и местных властей.
Идея о подобной больнице сейчас же начала рождать множество практических соображений. Загоревшись, словно ему уже завтра надо было приступать к организации такой колонии, Алексей Тихонович стал записывать свои соображения, делать заметки и даже примерные хозяйственные расчеты.
Пылкость удивительно уживалась у Мещерякова с трезвой практичностью. Он сразу же подумал о реальных возможностях. Хорошо бы попробовать провести хотя бы небольшой опыт. Вот для этого и могло пригодиться десятое отделение, потерявшее свою четкую специализацию по вине Телицына и, несмотря на хлопоты в Горздравотделе, по-прежнему существовавшее без всякого профиля. Польза от работающих алкоголиков будет несомненна. Надо только решить вопрос об оплате их труда и о длительности пребывания в больнице, – никак не меньше двух-трех лет…
За всеми повседневными делами, за разработкой плана новой больницы Алексей Тихонович ни на один день не забывал о Новикове и сумел все же добиться устройства его в лечебные мастерские.
Виктору Дмитриевичу не давала покоя мысль – имеет ли он право симпатизировать Леле? Он чувствовал себя так, будто в чем-то изменял Асе. Последнюю неделю он даже отошел от Лели и, к ее удивлению, избегал встреч с ней. Но эти дни показались ему невероятно длинными и пустыми, и долго выдержать он не смог, – он должен был видеть ее.
С каждым днем Леле все сильнее стало казаться, что она знает Виктора Дмитриевича очень давно. Она чувствовала правдивость его слов и верила в его стремление вернуться к настоящей жизни.
Встречаясь с Виктором Дмитриевичем в парке, около отделения или приемного покоя, Леля иногда успевала обменяться с ним несколькими словами. Но, как часто случается у честных, тянущихся друг к другу людей, серьезно оберегающих себя от случайных увлечений, за простыми словами – о погоде, о больничных новостях – скрывалось подлинное чувство.
У Лели оно становилось все прочней. Поняв это, она вновь обрела утраченную на время внутреннюю свободу в отношениях с Виктором Дмитриевичем.
Леля иногда просила его рассказать что-нибудь о музыке, о музыкантах. Он охотно откликался на эти просьбы, видя, что своими рассказами доставляет Леле удовольствие.
В эти минуты он забывал плохое, словно никогда и не было ни пьянства, ни чердаков, ни петли. Была только весна кругом, старый парк и вот эта скамья с сидящей на ней молодой женщиной.
Лелю взволновал рассказ Виктора Дмитриевича о сердце Шопена. Он рассказал, что Фридерик Шопен умер в Париже и был похоронен на кладбище Пер Лашез. Сердце свое он завещал родной Варшаве. Урну с сердцем Шопена установили в часовне «Святой крест». Во время оккупации гитлеровский палач Франк пытался вывезти эту урну. Ее спасли польские патриоты. В октябре сорок пятого года сердце, Шопена было возвращено Варшаве. Урну снова установили в часовне, неподалеку от дома, где в детстве жил Шопен.
– Вот эту мазурку фа минор, – Виктор Дмитриевич тихо напел начало ее, – Шопен написал уже совсем больной, перед самой смертью, и даже не в состоянии был сыграть свое последнее произведение…
Думая о своей будущей жизни, Виктор Дмитриевич понимал, что ему будет очень трудно одному. После пьяной постылой бесприютности, когда не было не только дома, но и близкого сердца, как хочется, как необходимо иметь хорошего, верного друга. Этим другом мысленно представлялась Леля. Но додумывать все до конца он не смел и одергивал себя. Уж кто-кто, а она-то, должно быть до отвращения насмотревшаяся на алкоголиков, вряд ли сможет поверить в него.
Необходимость видеть Лелю, непринужденно и доверительно говорить с ней, чувствовать при пожатии ее горячие пальцы, узнавать постепенно все оттенки ее голоса – все это было радостью. Но Виктор Дмитриевич не забывал о своем положении больного.
Он убеждал себя, что напрасно пытается увидеть со стороны Лели что-то большее, чем просто участливое, сострадательное внимание. Кто полюбит пьяницу в психиатрической больнице?
Он пробовал даже избавиться от мыслей о Леле. Но это было не так-то просто. Они все чаще и серьезнее занимали его, вытесняя постепенно воспоминания о страшном прошлом. И только порою вспоминался Чернов. Виктору Дмитриевичу было жаль его загубленный водкой талант.
