Стоя в дверях, он не смог ничего сказать и только неуклюже поклонился. Заметив Мещерякова, наблюдавшего за ним из дальнего угла, Никодим Савельевич направился к нему. Врачи, переговаривавшиеся между собою, смолкли.
Старик подошел к Алексею Тихоновичу, пошевелил губами, но так ничего и не сказал. Он схватил протянутую для пожатия руку врача, низко нагнулся и поцеловал ее.
В тишине – чуть слышно – раздался сдержанный и короткий, как покашливание, глухой смешок Славинского.
– Простите, Алексей Тихоныч, простите дурака грешного… – Пятясь к двери, старик пристыженно взглядывал то на Мещерякова, то на Славинского.
Алексей Тихонович остановил Кошелева.
– Давайте по-настоящему попрощаемся, Никодим Савельевич! – Широким крепким жестом он протянул ему руку. – Силенка-то еще есть у вас… Вот вам семьдесят пять рублей. Главный врач приказал поблагодарить за отделку мебели. Зайдите в магазин и обязательно купите подарки внукам. А то что ж это за дед без подарков… Ну, идите, идите. Я спущусь, провожу…
Еще раз поклонившись всем, Никодим Савельевич вышел. Мещеряков повернулся – и оказался лицом к лицу с собравшимся выходить Славинским. Петр Афанасьевич неудачно попробовал улыбнуться и с напряжением сжал пальцами карандаш, торчащий из грудного кармана халата. Глядя на побелевшие концы ногтей на пальцах Славинского, Алексей Тихонович сокрушенно сказал:
– Тебе надо сделать переливание крови, Петр… У тебя рыбья кровь… Я только сегодня понял это до конца…
Славинский обогнул стоявшего на пути Мещерякова и стукнул дверью.
Мещеряков попросил Анну Андреевну не водить Кошелева на выписной пункт, избавить старика от смешной и унизительной сцены получения юбки, в которой он был доставлен в больницу.
Сын привез Кошелеву белье, ботинки, хороший костюм, кепку, пальто. Переодевшись в комнате сестры-хозяйки, старик появился в посетительской в неузнаваемом виде. Анна Андреевна захлопала в ладоши:
– Жених! Совсем жених, Никодим Савельевич! – и шепнула ему на ухо: – Держитесь теперь. Упаси господи… и знать тогда вас больше не захочу…
В окно Виктор Дмитриевич видел, как из отделения вышли невестка и сын Кошелева, и за ними – старик с Мещеряковым.
Никодим Савельевич оглянулся. Заметив Виктора Дмитриевича, он снял кепку и помахал…
Кошелевы ушли. Мещеряков еще стоял на ступеньках подъезда, скрещенными руками придерживая наброшенное на плечи пальто.
Виктор Дмитриевич подумал, надолго ли Кошелеву новые ботинки, рубашки, костюм? А может быть, то, что Мещеряков превратил пропойцу в Никодима Савельевича, уважаемого мастера, – и важнее и сильнее одного лишь физического, выработанного медициной отвращения к водке?
Ну что ж, увидим. Никодим Савельевич уже начал свою новую жизнь… Как-то ты начнешь свою, Виктор Дмитриевич? О Кошелеве позаботился сын. А кто позаботится о тебе?..
Вероятно, это произошло бы и само собою: там, где в женском сердце зародилось внимание и горячее сочувствие, – жди и любви. Вопреки своей цели Телицын добился разговором с Лелей лишь одного: он развил в ней интерес к Новикову.
С каждой встречей Леля ощущала, что в ней начинает зарождаться что-то большее, чем простое сострадание. Появилось настоятельное желание еще и еще видеть Виктора Дмитриевича.
Леля старалась быть теперь с ним более строгой и официальной, чем раньше. Но это никак не удавалось.
Несколько дней подряд она была занята, с Виктором Дмитриевичем не встречалась. Потом они опять увиделись в саду. Леля застала его мрачным.
– Как состояние больного? – спросила она с таким серьезным, профессорским видом, что он не мог сдержать улыбки. Она и сама улыбнулась, протягивая ему руку.
Виктор Дмитриевич уже привык открываться Леле во всем. Свою мрачность он без утайки объяснил желанием быть сейчас с близким человеком, вместе с ним радоваться весне.
Леля знала, что жена Виктора Дмитриевича порвала с ним. Но теперь, когда он на пути к излечению, – почему она ни разу не пришла в больницу?
Сама Леля не сумела бы так. Можно расстаться с человеком, можно окончательно разлюбить, но как не протянуть ему руку в трудную минуту? Вот он захочет начать жить действительно по-новому. В чем же он выпишется? В том тряпье, что поступил в больницу? И куда он пойдет потом? На улицу?..
Молодая листва развернулась рано. Но после первых солнечных дней потянуло северным ветром, нанесло по-зимнему черные тучи, и как-то утром аллеи больничного парка побелели от мокрого снега.
Алексей Тихонович любил ранний утренний час, когда по дороге в больницу или на конференции встречались все врачи. Эти встречи и дружеские разговоры – о работе, о детях, о планах на лето – всегда рождали у Мещерякова чувство бодрости и ощущение теплой, товарищеской близости к людям.
Сегодня по пути на конференцию все говорили о трудной весне. Всем хотелось солнца. Алексей Тихонович тоже недовольно поглядывал на сумрачное небо: неужели не будет солнца?
Вскоре тучи начали редеть. Брызгая солнечными искрами, с ветвей посыпались легкие, прозрачные капли тающего снега.
После конференции Алексея Тихоновича остановила женщина в широком синем пальто.
