Действительно, плохо выбритое, бледное, зеленоватое лицо с рыжеватой щетиной, маленькие сверкающие глаза и чересчур крупная, далеко не женская голова придавали сестре милосердия устрашающий вид.
Керенский, поглядевши в зеркало, со стоном отпрянул назад.
Он молча стал срывать с себя тряпки, с ожесточением бросая их в угол комнаты.
Раздевшись, он тяжело опустился в кресло. Голова его склонилась на грудь. Быть может, в эти минуты он думал о Наполеоне, который отказался бежать с острова Св. Елены только потому, что его хотели перенести на корабль в бельевой корзине. Император не пожелал до этого унизиться.
Полураздетый и неподвижный сидел Керенский в кресле. Сознание почти покидало его.
Офицеры стали уговаривать Керенского надеть это платье, так как ничего другого не оставалось. И кроме того, нельзя было медлить – незнакомка ожидала его в коридоре.
Снова дрожащими руками Керенский, с помощью офицеров, стал надевать на себя этот дамский убор и, побольше закрыв лицо косынкой, неуверенной, расхлябанной походкой вышел из комнаты, путаясь в длинных юбках.
В коридоре его ждала незнакомая ему молодая женщина в костюме сестры милосердия.
Взяв его под руку, она спустилась с ним по лестнице. И они вдвоем, беспрепятственно пройдя мимо охраны, вышли на двор, полный казаков. Казаки посторонились, давая дорогу взволнованной молоденькой сестрице, волочившей под руку свою, быть может, разбитую параличом мамашу, у которой заметно подгибались ноги.
Инсценировка как нельзя лучше удалась, потому что игра была, видимо, близка к реальности и ничуть не затрудняла актеров. В самом деле, тут было от чего подгибаться ногам – игра была «ва-банк». И если бы в таком виде обнаружили Керенского – ему, несомненно, было бы несдобровать.
Пройдя через парк и крепко пожав руку своей спутнице, Керенский, никем не замеченный, доплелся до своего автомобиля и плюхнулся в него.
Свидетелей не было, и мы не знаем, как шофер реагировал на появление Керенского в этом наряде. Возможно, что он его сразу не узнал, и очень возможно, что между ними произошел какой-нибудь исторический разговор.
Все это неизвестно. Известно только, что машина с бешеной скоростью помчалась к Пскову.
Когда выехали на шоссе, Керенский с полным отчаянием увидел вдруг подходившие к Гатчине эшелоны. Сердце его замерло, и он хотел вернуться. Но нелепый наряд не позволил ему это сделать.
Надо сказать, что Керенский не ошибся. Это, действительно, из Луги шел эшелон с ударниками, за которыми выехал Савинков.
Но еще до этого от Савинкова пришла телеграмма, которая и была оглашена на казачьем комитете. В телеграмме говорилось, что из Луги отправлено двенадцать эшелонов.
Телеграмма эта вызвала среди казаков некоторое замешательство. Казачий комитет, давший уже согласие на арест Керенского, снова стал обсуждать положение.
И Керенский, которого должны были арестовать, получил, благодаря этому, время и возможность бежать.
Эта телеграмма, помогшая Керенскому уйти, сыграла, впрочем, положительную роль в деле боевой подготовки. Подходившие отряды матросов успели подготовиться к встрече ударных батальонов.
Между тем казаки, пришедшие арестовать Керенского, не нашли его в комнатах. Слух о бегстве тотчас повсюду распространился. Стали обыскивать дворец, но премьера нигде не было.
Поручик Виннер и часть офицеров Керенского, воспользовавшись замешательством и суматохой, бежали, сорвав с себя погоны и кокарды.
Адъютант Керенского, прапорщик Миллер, замешкавшись во дворце, был арестован.
Вскоре в Гатчину вступили Финляндский полк и первый отряд матросов.
Через два часа все юнкера и казаки были обезоружены.
Когда пришли к Краснову, он спросил:
– Вы меня расстреляете?
– Нет. Мы вас отправим в Петроград.
Между тем отряд матросов выехал навстречу эшелонам ударников, которые выгружались теперь в пяти километрах от Гатчины. И энергичный Савинков лично собирался их вести.
Несколько матросов направились к отрядам Савинкова и предложили им сдаться.
Савинковцы (которых было около трех тысяч) стали обсуждать положение и после кратких переговоров перешли на сторону большевиков.
Группа офицеров, во главе с Савинковым, бросилась бежать, отстреливаясь.
Сами солдаты, установив свои пулеметы, стали расстреливать бежавших.
Керенский, который пришел в такое отчаяние, увидев свежие эшелоны, мог бы снова успокоиться. Его последняя попытка подавить оружием пролетарскую революцию снова бесславно рухнула.
В костюме сестры милосердия Керенский, приехав в Псков, снова явился к своему родственнику, и тот сообщил ему о разосланной повсюду телеграмме от имени 3-го казачьего корпуса:
«Керенский позорно бежал, предательски бросив нас на произвол судьбы. Каждый, кто встретит его, где бы он ни появился, должен его арестовать как труса и предателя».
Переодевшись в гусарскую шинель, Керенский не без трепета явился к Черемисову.
