И тогда я им развернул такую картину труда, что они ахнули.
– У кого же красть, – я сказал, – если богачей не будет и не будет у нас собственников.
И тогда они сказали:
– Если будет только беднота, а богачей не будет, тогда тем не менее будут воровать. А если будут все сравнительно богаты, а бедноты не будет – тогда скорей всего наступит в нашем преступном мире крах.
И тогда я сказал:
– Наверное, так и будет. И мы должны иметь другую квалификацию. Мы обязаны поработать, и нам это в скором времени зачтется.
Нет, они в тот день на работу не пошли. Они пошумели, покричали и легли спать. А на другой день я опять с ними имел разговор. Я им сказал:
– Господа, давайте будем работать.
А они сказали:
– А как это делается?
На третий день я хотел попросить, чтоб нам дали чаю с печеньем, чтоб разговаривать, но до этого не дошло.
Они все вышли на работу и все захотели перековаться.
И тогда меня назначили у них младшим воспитателем. Я у них организовал шесть трудовых коллективов.
Мы работали на славу. И один мой коллектив в штурмовые дни давал 220 процентов. А другие меньше 120 процентов тоже не давали. И теперь они почти все освобождены досрочно.
И я в изоляторах стал иметь большой авторитет. Меня стали уважать массы.
Мне доверили смотреть за питанием лагерников. И я проводил работу среди нацменов, и на кухнях я прекратил блат.
Мы читали газеты. Мы устроили кружок безбожников и занимались ликвидацией неграмотности.
Потом я был назначен комиссаром пятого участка и старшим воспитателем.
И всюду у меня люди работали как львы, и ни до кого я пальцем не дотронулся.
А в настоящее время я – шеф штрафного изолятора и инструктор КВЧ.
В настоящий момент, когда я пишу, мне осталось несколько дней до выхода.
Я пробыл в лагере полтора года. И я выхожу отсюда с таким сознанием, как будто у меня не было мрачного прошлого, а есть только светлое будущее.
Осенью 1933 года Роттенберг был награжден почетным значком Беломорстроя. И свободным гражданином выехал на строительство Волга – Москва.
Он пробыл месяц на этом строительстве и, как я на днях узнал, взяв отпуск, выехал в Тифлис. Ему хотелось повидать свою мать, которой он доставил так много огорчений.
И я представляю его чувства, с какими он ехал на родину, и тот трепет гордости и восторга, с каким он открыл дверь в свою комнату и сказал родным «здравствуйте».
И я желаю вам, товарищ Роттенберг, успеха в новой вашей жизни и оправдания всех надежд.
А этот рассказ вы непременно пошлите в Каир казачке Марии Корниенко.
Итак, наш занимательный рассказ о бывшем воре Роттенберге окончен.
Теперь попробуем ножом хирурга, так сказать, разрезать ткань поверхности.
Три предположения могут возникнуть у скептика, который привык сомневаться в человеческих чувствах.
Либо Роттенберг, прошедший огонь, воды и медные трубы, действительно изменил свое сознание и действительно перековался, столкнувшись с правильной системой воспитания.
Либо он сделал новую «аферу».
Либо он, будучи неглупым человеком, рассудив все, решил, что преступному миру действительно приходит крах и сейчас вору надо переквалифицироваться. Причем, если это так, то он сделал это не по моральным соображениям, а по соображениям необходимости.
Я кладу на весы своего профессионального умения разбираться в людях эти три предположения.
И я делаю вывод: Роттенберг благодаря правильному воспитанию изменил свою психику и перевоспитал свое сознание и при этом, конечно, учел изменения в нашей жизни. И в этом я так же уверен, как в самом себе. Иначе я – мечтатель, наивный человек и простофиля. Вот грехи, которых у меня не было за всю мою жизнь.
Вот за новую жизнь этого человека я бы поручился. Но я оговорюсь: я бы поручился только при наших, некапиталистических условиях.
Я еще раз желаю успеха Роттенбергу, и мне хочется ему сказать его же словами: вашему преступному миру приходит крах…
Я хочу жить в такой стране, где двери не будут закрываться на замки и где будут позабыты печальные слова: грабеж, вор и убийство.
