– Это такой бандит, и у него такие жуткие дела, что вы не можете себе представить. Мне, – говорит, – дурно делается от одного его вида. Все держите его, он сейчас убежит.
Тут приходят чекисты и забирают нас обоих с собою.
Она им рассказывает все дела и все, чего знает, и меня тогда отправляют в тюрьму. А ее освобождают.
И вот Коллегия ЗакГПУ дает мне три года лагеря.
А это было 29 апреля 1932 года.
И вот в апреле 1932 года я был отправлен в распоряжение ГПУ на строительство Беломорско-Балтийского канала.
Я с ужасом приехал в эти места. Мне казалось, что моя жизнь закончилась, что я тут пропаду и потеряюсь. И никогда не вернусь в Тифлис.
Мне тут очень не понравилось. И хотя была весна, но тут лежал снег. И природа была чахлая, и так мне было тут удивительно тяжело, что я не предвидел конца. И три года этой ссылки для меня казались тяжелей, чем все остальное на свете.
Меня отправили в седьмое отделение на разъезд Сосновец. Это был первый лагерный пункт.
И я приехал на этот пункт, как на кладбище. И тогда шел дождь, и деревья тут были маленькие, даже травы не было, и только торчали камни, и я думал, что я на этих камнях помру, не дождавшись новой участи.
И в таком моем огорчении меня отправили на скальные работы на шлюз № 14.
Там дробили и взрывали скалы, и работа была очень тяжелая.
И тем более – я никогда не работал и считал работу за преступление и за позор.
Я ковырялся первые дни и давал всего 30, а то и 20 процентов.
А тут у нас был десятник Буфиус. Он – немец.
Он говорит:
– Ты до чего здоровый парень, а работать не можешь. Фу, как стыдно.
Но мне показалось это смешно, и я ему хорошо сказал. Я ему сказал:
– Работают дураки и лошади, а я ни то и ни это. А если ты настолько любишь работу, вот и поработай за меня. А я погляжу, какой ты дурак. А еще немец.
Вот он об этом сказал Тряскову. Такой был у нас прораб. Довольно энергичный человек.
Тот со мной поговорил, но все напрасно. Я его заругал и велел ему отойти от меня подальше.
И вот так и шло дело. Я выбивал еле 30 процентов, чтоб не заснуть, и думал про Грецию, и про свои дела, и про свое прошлое, которое мне казалось волшебной сказкой.
Но тут проходил наш начальник Сапронов. Вот десятник к нему подскочил и ему рассказал про меня, и он, т. е. Сапронов, мне говорит:
– Это странно. У нас все работают. У нас редко бывают такие отказы. У нас крайне спешное дело, и это удивительно, что ты отказываешься. Наверное ты чего-нибудь не понимаешь.
Вот он со мной говорит, а мне мало интереса его разговоры.
Я ему говорю:
– Я привык видеть сразу результаты своей работы, я работал для себя и за это видел улучшение своего быта. А тут я кого порадую – я и сам не знаю. А что касается вас, то вы есть казенное начальство, и вы говорите мне, что вам велят.
Вот он до крайности удивился моим словам и пошел к себе.
Вскоре приходит другой воспитатель – Варламов. Он мне говорит:
– После работы зайди к Сапронову. Он хочет с тобой поговорить. Он очень удивляется на тебя.
Вот я прихожу к Сапронову. А у него приготовлен чай, лежит печенье, карамель, хорошие папиросы.
Я прихожу и про себя улыбаюсь. Думаю – принимает за маленького – на что хочет приобрести мое доверие.
Вот он садится со мной на стулья. Мы с ним много разговариваем. Он интересуется моим прошлым.
И я ему все рассказываю.
И он снова до крайности удивляется построению моей жизни.
И мы с ним пьем чай и едим печенье, и я вижу, что это приличный человек, с которым можно поговорить.
Он мне сказал:
– Вот ты везде побывал и везде видел, какая за границей воспитательная политика. Тебя крошили дубинками и били в морду. Но мы не за приличное отношение требуем работы. Да, конечно, у нас не рай. У нас трудно. Но если бы у нас был рай – к нам бы все стремились и делали бы преступления. Но мы этого не хотим. А мы требуем работы – мы работаем для себя, а не для капитала. И мы хотим, чтоб наша страна процветала.
Он мне дал папирос, и я пошел в свой барак и по дороге удивлялся новой моде в местах заключения.
На другой день скорее из симпатии к нему, чем из чего другого, я выбил 87 процентов.
А на другой день проходит мимо нас начальник отделения Прохорский совместно с Сапроновым. Прохорский говорит:
– Я тебя решительно не понимаю. Почему ты не хочешь работать? Разве мы для кого-нибудь постороннего стараемся? Мы работаем, чтоб в стране было лучше. А если будет лучше – и тебе будет лучше. Мы работаем для блага народа. Это общий интерес. Разве ты контрреволюционер? По-моему, ты нам социально-близкий. Иди нам навстречу, а мы о тебе позаботимся. Будешь хорошо работать – и мы тебя досрочно освободим и дадим тебе такую специальность, которая лучше твоей, и такую квалификацию, что все двери откроются перед тобой, когда выйдешь на волю.
Вот он так поговорил со мной и попрощался и ушел.
И я подумал: это прямо удивительно, пристали ко мне, как банные листья. Из вора хотят рабочего сделать.
Но вот вскоре, дня через три, прибегает воспитатель Варламов и говорит:
– Тебя снова просят Прохоровский и Сапронов.
