Обращаясь к языку Великой Отечественной войны (речевые штампы: «массовые расстрелы», украинские «фашисты», «киевские каратели», геноцид и тому подобное в новостных передачах), пропаганда делала невозможной идентификацию российского обывателя с «нелюдьми» (фашисты – не люди), разрушала саму возможность предпонимания, а значит – формировала априорную враждебную установку, блокирующую дальнейшую коммуникацию. Точно так же как соединение педофилии с либерализмом, сексуального злоупотребления детьми-сиротами из России в США, гомофобии с демократией, европейскими ценностями, правами человека, антиамериканизма с угрозой войны, заговором против России как страны «нормальных людей» (считающих себя таковыми, то есть отказывающихся признать «нормальность» других) уничтожило готовность к пониманию западных ценностей, коммуникации с «другими», что обернулось быстрой самоизоляцией русских и утверждением самих себя в статусе исключительных людей, «последних в мире хранителей» не просто христианской веры и традиций, а даже собственно «образа человеческого». Этот барьер «свои – чужие» в социальном плане более важен, нежели собственно идеологические или партийные разногласия. Поэтому патриотическая мобилизация захватывает практически всю массу населения, это предельные для такого воздействия масштабы интеграции (80–86 %), в то время как идеологические или политические симпатии охватывают какие-то отдельные сегменты ангажированной публики.
Были выдвинуты два новых принципиальных тезиса: а) в Украине произошел государственный переворот, путч, к власти пришли радикальные националисты (фашисты, нацисты, антисемиты), бандеровцы, начавшие политику дискриминации русских; в стране – хаос, вакуум власти, бесчинствуют банды грабителей, идет полный развал государства; б) поэтому возникающая «угроза русскому населению» на востоке и юге Украины требует экстраординарных мер по его защите и поддержке, заставляя отодвинуть на второй план соображения о необходимости соблюдения международных соглашений, правовых гарантиях и т. п.
В полной мере таким аргументами прикрывалась аннексия Крыма, где российские спецслужбы, используя особые элитные войсковые части, провели захват административных структур полуострова, а затем декорировали эти действия показательным «референдумом» о присоединении к России.
Крымский успех Путина, как бы защищавшего «своих» всеми доступными средствами, вызвал взрыв националистической эйфории в стране, который пропаганда постаралась закрепить в тезисах, отметивших дальнейший ход украинской политики Кремля[122].
Лозунг «Крым наш!» стал выражением изменившейся ситуации и солидарности с властью. Он отразил серьезнейший комплекс национальной неполноценности, связанный с распадом СССР и утратой прежней идентичности – осознания себя подданными «великой державы». Именно этот уровень коллективных представлений, гордость от причастности к устрашающей мощи государства, империи компенсировал непреходящее чувство повседневной униженности, бедность и зависимость от произвола местной бюрократии. Абсолютное большинство опрошенных (79 %, 2014 год) расценивало присоединение Крыма как свидетельство того, что Россия возвращается к своей традиционной роли «великой державы», утверждает свои интересы на постсоветском пространстве; незначительное меньшинство (9 %), напротив, считало это проявлением авантюризма российской власти, стремящейся отвлечь таким образом население от реальных проблем в экономике, коррупционных скандалов в среде высшей бюрократии, массового недовольства социальной политикой руководства.
Какие чувства вызывает у вас решение руководства России о присоединении Крыма к Российской Федерации?
