Основные и крайне неотложные задачи, которые ставили перед собой члены правительства реформаторов, возглавляемых Е. Гайдаром (но ограничиваемые и контролируемые Б. Ельциным), были связаны только с экономическими реформами, то есть с запуском рыночных механизмов, позволяющих выйти из косной системы планово-распределительной директивной экономики, оказавшейся к концу 1980-х годов в состоянии быстро прогрессирующего паралича. Все прочие проблемы институциональной трансформации – кадры (соответственно, люстрация и чистки, создание новых специально ориентированных на возможности преобразования социальных отношений образовательных учреждений), законодательство, политические и общественные структуры, которые могли бы готовить, отбирать и взращивать политиков для принципиально новых властных структур – парламента, партий, гражданского общества и других, никем не рассматривались, поскольку значимость их никто не сознавал в должной мере. Не было (в отличие от того, что имело место в других странах Восточной и Центральной Европы) никаких предварительных заготовок и разработок, «теневых» правительств, помощи со стороны эмигрантов, готовых предложить свои опыт и понимание того, как устроены соответствующие институты в других странах, которые могли бы служить образцом для программ демократического транзита. Если в Польше, например, было время для осмысления предстоящего периода трансформации и необходимой внутренней интеллектуальной подготовки (от первых антикоммунистических выступлений рабочих до введения в 1981 году военного положения генералом Ярузельским: «Солидарность», летучие университеты, круглые столы и пр.), то в России интеллектуальное созревание элиты не успевало за стремительно нараставшими процессами распада коммунистической номенклатуры, кризиса экономики и самого СССР. Движущими силами изменений был средний эшелон бюрократии, в условиях длительного застоя брежневского и послебрежневского времени утратившей всякие шансы на продвижение (вертикальную мобильность, рост материального благополучия), признание своего авторитета со стороны общества, а значит, озабоченной легитимностью социального порядка. Поэтому реальные изменения происходили в сфере экономических отношений (отпуск цен, приватизация госсобственности, легализация предпринимательства), свободы публичной критики (децентрализации управления СМИ) и в ослаблении закрытых ранее механизмах вертикальной мобильности (развал номенклатурной системы «партии – государства» открыл каналы циркуляции элит, но не изменил их принципиальный характер). Смысл общественно-политической борьбы в решающей фазе перелома сводился почти исключительно к борьбе за власть различных фракций распавшейся номенклатуры (системы советско-партийной организации власти и социальной структуры), выдвигавших разные программы модификации советского государства и его трансформации. «Демократия» и «правовое государство» были лишь боевым лозунгом одних, но не тщательно подготовленной программой социальных, общественных, институциональных и моральных изменений. Попытки морально-правового пересмотра основ легитимности системы господства были отвергнуты уже в самое скорое время. Провал суда на КПСС и советским прошлым в 1992 году, проведенный Конституционным судом в прежнем, советском составе судей, означал отказ от принципиального пересмотра правовых оснований государственной власти, а значит, пустую формальность декларируемой приверженности нового руководства страны принципам строительства правового государства. Это самое важное событие в новейшей истории страны осталось практически не замеченным и не рационализированным, не проработанным (да и кем оно могло бы быть тогда да и сегодня осмысленным?). Фактически же решение суда означало отказ от конституирования нового социально-правового и политического порядка. Поспешное принятие новой Конституции РФ, осуществленное исключительно в сиюминутных интересах острой политической борьбы, лишь закрепляло факт распада СССР, но не устанавливало принципиально новый социальный порядок. Ни у кого сегодня нет сомнений в том, что Конституция (вопреки исходным намерениям ее автором) носила политически конъюнктурный характер, отвечая желаниям победителей подавить сопротивление консервативных сторонников Верховного Совета. Но отдавая слишком большие полномочия президенту, эта Конституция предопределяла в скором времени эволюцию власти, а именно: неизбежность установления авторитарного правления, а затем и его реверсное движение в сторону вторичного тоталитаризма Путина. Если на первых порах это оправдывалось заявлениями о необходимости продолжать демократические реформы, то уже в середине 1990-х годов удержание власти стало самоцелью, а средствами – использование внеправового насилия, политические технологии и манипуляция выборами, усиление функций государственной пропаганды для обеспечения массовой поддержки или, по крайней мере, подавления открытого недовольства. Именно в эти годы вытеснения из правительства демократов-реформаторов стали заметны признаки реставрации имперской стилистики и элементов государственной идеологии. Но уже тогда, вопреки всяким идеям права (верховенству права) и духу правового государства, ельцинское правительство стремилось и пыталось силой решать те проблемы, которые предполагали исключительно договорный, то есть конвенциональный и правовой порядок рассмотрения и поиска мирных решений; я имею в виду подавление красно-коричневой оппозиции летом и осенью 1993 года, начало военных действий в Чечне летом и осенью 1994 года, использование компромата в борьбе с оппонентами, «маски-шоу» и т. п. Можно сказать, что короткий период «демократизации» России и апелляций к «правовому государству» был обречен из-за одного фактора – слабости центральной российской власти, вынужденной в силу этого искать компромиссы и договариваться с другими агентами – группами интересов (региональной властью, олигархами, военными, западными странами, СМИ и пр.). Позже (при утрате поддержки населением правительства и курса Ельцина) «демократическая» Конституция не стала препятствием (как должно было быть в соответствии с духом разделения властей) для усиления тайной политической полиции, прихода во власть сотрудников бывшего КГБ, чей профессиональной дух определялся освобождением от правовых ограничений (на то они и «спецслужбы», секретные сотрудники, агенты «чрезвычайки», наделенные суверенными правами «защиты государственной безопасности»). Именно функциональный статус этих органов в конечном счете стал условием перерождения властных структур и самого политического порядка 1990-х годов в персоналистический режим. С приходом к власти назначенного и. о. премьер-министра сотрудника КГБ вопросы «неотчуждаемых» прав человека, свободы, гарантий этих прав и свобод в сфере религии, собственности, идеологии и прочих сферах – ушли в небытие. Были заявлены другие принципы и основания государственного и политического порядка, началась реабилитация Сталина, ресоветизация и провозглашение неизменности существующего порядка (идеология «стабильности», «духовных скреп», национальной безопасности и конфронтации с западной демократией, как не отвечающей «национальным традициям и духу народа»).
