И Йенс метнул в него копьё, и шамана разорвало на куски от попадания, вспыхнул лишь пучок голубоватой молнии. Гоблины были в смятении. Поднялись и другие легионеры. Единым ударом они оттеснили гоблинов к краю и просто скинули их всех вниз.
Так отряд завладел башней.
— Сбросим вниз эту штуку! — закричал Йенс.
Легионеры копьями разнесли основание кристалла, который был посажен в углубление в срубе, и все вместе навалились на него, поставив между собой и поверхностью кристалла щиты, чтобы толкнуть, а потом ещё раз, двигая его к краю, и ещё раз, и тогда он полетел вниз. А они смотрели, как он долго летел, и как взорвался синей вспышкой, испепелив целый квартал гоблинских трущоб.
Взрыв потряс основание башни, которая слегка накренилась, и легионеры вцепились за край сруба. Но ликование захлестнуло их всех.
Несмотря на то, что башня горела, и пожар подступался, они ликовали. Спустя считанные минуты над лесом, окружавшим город появились каменные платформы, а легионеры быстро приметили синие огни их кристаллов над кронами. Несколько из них подлетел аккурат к срубу гигантского древа, чтобы забрать выживших воинов.
И с края одной из них сам Дитрих, сын Эммериха, протянул Йенсу руку, чтобы помочь забраться на борт, после чего платформы отлетели назад.
А Йенс и его соратники смотрели, как другие платформы обрушили сверху на город свои тяжелые магические лучи, и пожар тогда вспыхнул по всему городу.
Так Бингору пришел конец. Так пало самое воинственное на всем западе царство гоблинов.
Дом переливался бордовыми бурями. Усыпляющей Сепией заволакивало полдень. В ней, словно из-под пера на старый папирус, выходили легионеры, сходившие с платформ на воздушную улицу, идущую от главной башни трибы ремесленников к трибе легатов.
Процессию встречало множество людей, пестро одетых, надевали лучшее, чтобы показать себя в такой праздник, бросали ветки под ноги.
Легионеры узкой колонной, по двое, шли в свои казармы, где ждал роскошный пир, устроенный по приказу легата легиона. Пир этот выходил за пределы казарм и продолжался на улицах города. Рабам раздавали хлеб, сыр, вино, а гражданам ещё и деньги, в честь победы Мерхона над Бингором.
— А почему гоблины свой город Бингором называют? — спросил Тобиас.
Матиас отвечал:
— Не называют. На их языке там вообще какие-то непонятные щёлканья. Бингором город нарекли мерхонцы для удобства.
Они сидели в кофейне после трудного дня, что располагалась в закоулках трибы ремесленников. Наслаждались более интеллигентным отдыхом после более примитивной работы, им точно казалось, что труд их был менее умен, чем они заслуживали, но оба были согласны с тем, что путь горожанина должен начинаться именно так.
Тобиас был из рабов. По нему можно было и не подумать, что он подневольный, чистая туника, обувь из мягкой кожи, опрятный вид, доброе располагающее лицо. Душевность Тобиаса сочеталась с возрастом, на который он выглядел, и до которого ему было ещё с десяток лет. На самом деле, они с Матиасом были ровесники.
В отличии от прочих заведений, кофейня была очень прогрессивной и не делала различий в обслуживании представителей разных сословий. Кофе готовили и приносили за столики вольноотпущенные, но все они работали на своего бывшего господина, путешественника, первым ставшего завозить кофе из города Эр.
Сделав ещё один глоток, Матиас спросил:
— Как тебе твоя новая должность?
— Весьма хорошо. Больше ответственности, больше умственного труда, да и в целом сильно интереснее.
— Лучше, чем разгружать платформы в трибе торговцев? — ухмыльнулся Матиас.
— Да. Но мне не нравится это пренебрежение, с которым ты вспоминаешь эту мою должность.
— А что в ней было хорошего?
— Мало чего, но… Все же, не надо так относиться к этому. Всякий труд делает человека лучше. — И тише добавил, — Ты же знаешь, за что мы боремся.
— За свободу мы боремся, — шепнул в ответ Матиас, — но не за тупость.
— Перестань, — сказал Тобиас хмуро и сделал большой глоток уже остывшего напитка.
Подошла служанка.
— Ещё что-нибудь желаете?
— Нет, пожалуй это все, — Матиас достал пару квинариев и передал ей, — сдачи не нужно.
Служанка с улыбкой поклонилась и ушла.
— Барин! — усмехнулся Тобиас.
— С барышей то можно, — в улыбке Матиаса сверкнуло искреннее самодовольство.
— Скажи мне вот что, помнится мне, ты был более сдержанным до того, как открыл свою мастерскую.
— Тогда я просто трудился. Честно трудился, ты меня знаешь, я не обманывал людей. А труд смиряет. Я был прост и остаюсь прост, быть может этим и подкупал людей на рынке.
— Да нет, Матиас, ты всего лишь плохой торговец.
— А… — отмахнулся Матиас, — люди уже говорили мне это. И что с ними теперь? А у меня свое предприятие.
— Да, ничего с этими людьми не случилось, — будто отвлеченно произнес Тобиас, — Но, я не упрекаю тебя, ни в коем случае, ты не подумай, Матиас. Ведь меня что волнует. Тебя, торговля, часом не попортила?
— Нет, — Матиас выдохнул.
— Я все ещё вижу в тебе те черты, что мне нравились прежде. Но… боюсь, вот, честно тебе признаюсь, Матиас, боюсь, что ты станешь… Ну…
— Грубым торгашом?