Но застываю я, а никак не дух Изард, что ему до того, что потрясло меня? Это я впервые вижу такое, а сколько тысяч раз он уже видел подобное?
Чужой взгляд скользит через складывающиеся друг с другом, усиливающие и гасящие друг друга всполохи сияний, скользит вверх, вниз, вправо, влево, пока в поле зрения не показывается огромный сияющий шар первого средоточия. Пространство накатывает на духа в его воспоминании и на меня, вот уже средоточие не где-то там вдалеке сияет голубым шаром, а висит на расстоянии вытянутой руки, заняв всё пространство вокруг, я ощущаю себя мошкой, зависшей перед огромным голубым шаром.
Между мной и его сиянием тончайшая, словно стеклянная стенка, которая не мешает мне видеть, которая вообще ничего не скрывает, позволяет наблюдать странные вихри, которые вспухают внутри средоточия и тут же распадаются, собранная мной духовной сила будто бурлит, не желая остановиться в покое.
Тут и там сквозь эти вихри плывут нити стихии, окрашивая их в более тёмные оттенки голубого, отдавая им часть своего синего цвета.
Я вижу истоки, я вижу, как сквозь них в средоточие вливаются ручейки силы, я вижу, как пульсирующий туман касается средоточия и словно впитывается им.
А затем всё заканчивается. В один миг. Вот передо мной гигантский шар средоточия, вокруг меня сотни оттенков голубого света, а вот я гляжу на чёрную пирамидку на своей ладони и вокруг меня десятки всевозможных цветов.
Кто бы сомневался, что первым моё возвращение из его памяти заметит Изард.
— Ну, а теперь, получив подсказку, загляни в себя сам.
Я поднял взгляд от пирамидки и спросил:
— Какую подсказку, старший?
— Что? — изумился тот. — Ты так шутишь?
Я покачал головой.
Он нахмурился, волосы его шевельнулись, он потребовал:
— Опиши, что видел.
И чем дольше я описывал, тем сильнее он хмурился и тем сильнее шевелились его волосы на незримом ветру.
— Странно, очень странно, — покачал он головой. — Что за избирательная слепота? Неужели ты не заметил среди всего, что текло в твоих меридианах более густой субстанции? Она же так ярко выделяется оттенком, скоростью потока, сутью движения… ещё раз. Ещё раз используй мою память! — потребовал Изард.
Но ни ещё раз, ни ещё два раза, ни подсказка, куда именно смотреть в воспоминании и что искать не помогли мне увидеть то, что увидел и записал на предмет дух Изард.
Это взъярило меня не меньше, чем самого духа. Давно я не ощущал себя такой бездарью.
— Ладно. Ладно, — повторил Изард, успокаивая, правда, не меня, а себя. — Пойдём другим путём. Какой инструмент ты используешь?
— Инструмент? — не понял я.
Изард тяжело вздохнул:
— Я и забыл за четыреста лет, почему я никогда не завидовал учителям юной поросли клана, а лишь сочувствовал. Какой музыкальный инструмент ты используешь, бестолочь?
Ох уж и приложил меня дух. Но я даже не возмутился. Именно бестолочью я себя сейчас и ощущал.
— Цинь, — глухо сообщил ему.
— Отлично! — просиял Изард и даже ветер, который дёргал его волосы, исчез, словно его и не было. — Молодёжь последние годы стала ленива, взяла моду играть на флейтах, цинь им видите ли слишком велик и неудобен, — дух вдруг изменился в лице и глухо добавил. — Да и сгинула эта молодёжь четыре сотни лет назад.
Я промолчал, не зная, что сказать. Седой и Пересмешник и вовсе делали вид, что их здесь нет. Изард спустя десяток вдохов повёл рукой:
— Но я всё равно рад, что твой инструмент цинь. Давай! — он снова сел, где стоял, скрестив ноги. Поправил полы и рукава халата, медленно повёл рукой ещё раз. — Исполни четыре мелодии, покажи четыре эмоции: печаль, радость, гнев, страх, а я погляжу, как отзывается эссенция на мелодии. Ну, чего замер?
Я сглотнул и признался:
— Старший, я не совсем понимаю. Мне исполнить четыре мелодии?
— Я вроде так и сказал.
— Но у меня нет мелодий, в которых был бы страх. Я таких не учил.
— Кто говорил про учил? — нахмурился Изард. — Исполни четыре своих импровизации на эти темы или ты хочешь сказать, что ни разу за свою жизнь не испытывал страх? Ну, замени его яростью, её у тебя на троих.
— Нет, старший, дело совсем в другом, я не очень силён в музыке, ещё не могу импровизировать.
С трудом успел прикусить язык и не предложить вызвать музыкантшу, которая это умела делать просто изумительно, скрасив мне сотни битв в жетоне.
— Что значит не умеешь? — совсем помрачнел Изард. — Во сколько лет ты начал играть на цине?
— Э-э-э, — постарался я припомнить.
Так, ну год, когда я взял цинь трофеем — не считаем. Я на нём не играл, хотя Клатир и дал совет, что утёсу и лесу в моём жетоне не хватает музыки. День, когда я первый раз это делал и дёргал струны циня в жетоне, извлекая из него жалобные звуки тоже не считаем. Если я назову это музыкой, то мне будет стыдно.
Пожалуй, честнее всего сказать, что я начал играть в Академии, когда обменял заработанные на Стелле мечи на уроки старика Ертия. И было мне… Ну, если считать момент поступления.
— В пятнадцать.
