Так, стоп! Взрослый, помоги! А то отреагирую слишком бурно, как Карась, и все заметят…
Когда вошел Санек, все захохотали. Не просто красный, а алый, он метнулся за свою парту на галерке. Особенно громко ржали Плям и Заславский.
Начался урок с опроса по предыдущей теме — Верочка выборочно поднимала учеников, чтобы они рассказали выученное наизусть стихотворение Ахматовой о любви. Было стремно, что она выделит меня, спросит первым, но учительница начала с любимицы, юной поэтессы Александры Гайчук, которая поднялась и рассказала «Реквием» с таким надрывом, что у Верочки аж слезы в глазах заблестели.
Потом она вызвала Карася. Класс, заслушавшийся Гаечкиным выступлением, развеселился, помня его бурную реакцию в прошлый раз. Карась встал, вперившись в парту. Неужели не выучил стих, и программу надо обновлять, то есть внушать ему снова? Но нет, она сработала безотказно: бывший лодырь оттарабанил: «Во сне». Восемь строк всего, но для него и это хорошо. Причем Санек очень старался и получил «пятерку».
Любка Желткова наблеяла на «трояк», а потом говорил я, рассказывал стихотворение от мужского лица, глядя Вере в глаза. Она внимательно слушала, склонив голову набок. Потом зааплодировала, как и Гаечке, сразу же потеряла ко мне интерес и вызвала Анечку Ниженко. После ее ответа учительница начала освещать новую тему, а именно — творчество Марины Цветаевой, личности одиозной и неоднозначной, и урок обещал быть интересным.
Благодаря Вере я на целых пятнадцать минут забыл о своих проблемах. Вспомнил, только когда надо было идти в столовую, слушать, как друзья допрашивали подозреваемых.
Когда прозвенел звонок с урока, я нарочито медленно собирал вещи в рюкзак, где припрятано полмиллиона, потому что менее за минуту надо было принять важное решение, от которого зависело слишком многое.
Конфликт с заводскими из личного грозил разрастись в территориальный, когда ходят драться район на район. Потому надо было как можно быстрее до всех донести, кто на кого первым наехал, иначе односельчане нас могут сделать крайними, посчитать, что конфликт развязали мы.
Если события начнут развиваться по худшему сценарию и при глобальном наезде односельчане нас не поддержат, то моих друзей будут гнать все, включая николаевских, как свора псов — лисицу. Друзьям не поможет, даже если они меня предадут. При таком развитии событий спокойно жить можно будет, только если уехать из поселка, но это я могу легко сменить место жительства и перекочевать к деду, остальные — нет.
Но можно сыграть на инстинктах, как делают политики при развязывании междоусобиц и разжигании типа революций.
Все, что для этого нужно — страшный и коварный враг, против которого сплотится народ. А если врага нет или он недостаточно грозен, его надо придумать. И вот когда народ уверовал в этого бабая, делать с людьми можно все, что угодно.
Ну и еще один вариант — послать нафиг друзей и огребать одному. Так ведь они не согласны меня бросить!
Вот только корректно ли втягивать в противостояние весь поселок? Не открутится ли время на таймере назад еще на пару лет? Если так разобраться, все три варианта были неоднозначными и одинаково рискованными.
— Идешь? — торопил меня Илья, склонив голову набок.
Если посоветуюсь с ним, он скажет, что нужно искать союзников. Но — можно ли, если рассматривать ситуацию не изнутри, а сверху?
Решать надо срочно, потому что все уже собрались и ждали меня, чтобы идти в столовую, да и времени на полдник было немного. Гаечка, вон, притопывает от нетерпения, Лихолетова надулась и скрестила руки на необъятной груди.
Димоны, Рамиль, Саня Кабанов, Денчик…
Косись оно все колосись! Плевать, что где-то что-то открутится, если в опасности будут дорогие мне люди. Я не бог и не святой, потому поступлю не как должен бы и как гипотетически правильно, а так, как требует сердце.
— Пять секунд, — проговорил я, косясь на сплетницу Заячковскую. — Вы идите, я скоро. Нужно кое-что сделать.
Все ждали объяснений, пришлось протараторить:
— Быстро все в столовую. И не удивляться! Нам нужны союзники. Много союзников, потому рассказывать о случившемся не можно — нужно. Ну?
Илья раскинул руки и погнал ребят на полдник.
Для быстрого распространения информации нужен был человек, у которого язык, как помело, и Зая — наилучший кандидат на роль глашатая.
— Жень, — позвал я ее.
Зая заинтересовалась, поправила начесанные волосы, напоминающие трамплин.
— Что?
— Не хочешь пойти со мной в столовую?
Ее глубоко посаженные чуть раскосые глазки вспыхнули, она приосанилась.
— А давай.
Мы направились туда. Я еще ничего не сказал, а она уже начала выполнять свою работу:
— Паш, а что, Памфилов подрался? И че вообще случилось?
— Подожди, скоро все узнаешь.
