Алиса вздохнула и отвела взгляд. Я сам недавно боялся собственной тени и предпочитал обходить скопления гопников, а от незнакомой молодежи так вовсе шарахался. И еще помню это жгучее ощущение стыда за свою никчемность. Признаться кому-то, что да, не справляюсь, боюсь — все равно, что обделаться при честном народе. Девочки, наверное, испытывают нечто подобное, потому родители могут и не подозревать, как несладко приходится их детям.
В этот раз злобная бабка нас не прогнала, мы двинулись в школу спокойно и вдесятером.
— Нет письма от толстяка? — поинтересовалась участью Тимофея Гаечка.
— Как только он напишет, я вам расскажу, — пообещал я. — И зачитаю письмо, если на то будет разрешение.
В школьном дворе Гаечка зыркнула куда-то влево и вверх, дернулась, словно ее подстрелили. Я проследил направление ее взгляда и различил силуэт Карасихи, смотрящей на меня и показывающей средний палец. Я сделал вид, что сильно обиделся и отзеркалил жест, но конфликтовать со мной эта страхолюдина не планировала, и ее силуэт призраком растаял в заоконной темноте.
Значит, все-таки конфликт не угас. Нужно будет поговорить с Сашей, поддержать ее, а то она сама не своя. Карасиху заметил еще и Рамиль, задумался и выдал:
— Прикиньте, кто-то бухой снимет Катьку на дискаче!
— Не позарятся, — мотнул головой Алиса.
— В том и дело! Сильно бухой. Она его затащит в постель… А-ха-ха! А теперь прикиньте: открываете вы глаза, а тут — эта рожа!
— Да чтоб тебя! — буркнул Чабанов.
— И все. На всю жизнь нестоячка!
Гаечка залилась заразительным смехом. Таким, что невозможно не присоединиться, и Илья с Алисой тоже захохотали, Димоны заулыбались.
География проходила на втором этаже. Соседний кабинет, где вели биологию, был уже открыт, и в галерее собрались только наши. Голос Барика был слышен издали:
— Прикинь, да? Топчется, как медведь, а на газетке — сервиз, похожий на кучу говна.
— Как старый пердун с вилками и ложками, — поддакнул Памфилов.
— Та да, и вокруг — одни пердуны торгуют.
В коридор выглянул Райко, и голоса стихли, остался только галдеж наших девчонок. У Димонов вспыхнули щеки.
— Это они про нас? — прогудел Чабанов. — Ну, что мы торгуем?
— Кто-то продавал сервиз? — уточнил я.
Когда мы остановились возле окна, треп прекратился, доносились шепотки и хихиканье, я то и дело ловил на себе недобрые взгляды. А может, просто казалось, потому что мы ждали подвох в любой момент. Но прямых атак и подколок не было, мы с Рамилем показали, на что способны, и получать в глаз никто не спешил.
Вскоре наши недоброжелатели начали тихонько хрюкать и повизгивать, но смолкли, когда пришел Кабанов. Разговоры закончились, воцарилась мертвая тишина, которую нарушил Барик:
— Санек, здорово. Мы тут… — шу-шу-шу, — Чуме в больницу, — шу-шу-шу, — наторговал… есть?
Что ответил Кабанов, мы не расслышали, его голос был тихим, как шелест бумаги. Наши все навострили уши. Барик воскликнул:
— Ты не охренел? За две тысячи продал! Тебе шо, на кореша жалко?
Последовал неразборчивый ответ Кабанова.
— Шо ты свистишь? Есть вам что жрать! У вас там золота вагон.
— Слышь, а штаны продашь? — спросил Заславский. — Как раз мне подойдут.
— Попуститесь, парни, — вписался за Кабанова Райко. — Вы тупые? Если нет бабла, значит нет.
Похоже, Кабанов был замечен продающим валюту Советского Союза — фарфоровый сервиз, сейчас нафиг никому не нужный. Барик, который к Чуме в больницу на выходных не наведывался, не знал, что расходы покрыты, и все еще собирал ему на лечение, пытаясь выбить из некогда богатого Санька хоть что-то.
Мрачная Гаечка шепнула:
— Пойду послушаю, что там девки.
Я проследил за подругой взглядом. С ней никто не поздоровался. Даже Желткова демонстративно отвернулась. Девчонки делали вид, что Гаечки просто нет, только соседка по парте, Аня Ниженко, что-то сказала, и Гаечка вернулась еще более мрачная, процедила:
— Вот сучки! Морду воротят, даже Лихолетова. Ну, мисс сисян, придет война, попросишь кусок хлеба!
Хотелось утешить ее, что это мелочи, но я сдержался, потому что конкретно для нее — нет, не мелочи. У нее эта тема болит, и сколько ни говори ей, что кто-то в четырнадцать лет неизлечимо болен, у кого-то родителей убило при обстреле, кто-то лишился руки — это не поможет, только еще больше расстроит или разозлит, и потом она придет со свой болью к кому-то другому.
Гаечку всеобщее порицание задевало больше, чем кого бы то ни было, она старалась скрыть, что расстроена, но не владела эмоциями. Прятала неуверенность и обиду за злостью, но получалось не очень.
Когда географичка, Карина Георгиевна Сванидзе, с журналом под мышкой подошла к двери, приготовив ключ, Заславский и Памфилов бросились ей помогать.
Карине тридцать семь, но выглядит она на двадцать пять: маленькая, фигуристая, с осиной талией и кукольно-анимешным личиком, кожей белой, как сметана. Секс-символ нашей школы и тайная любовь многих парней, а ее муж — успешный бизнесмен и объект всеобщей ненависти.
