По телевизору начались местные новости — разговоры были только об урагане. Сказали, что обесточен Восточный район города и несколько сел, потому что порывы ветра повредили оледеневшие провода. Прозвучали призывы при возможности не покидать квартиры, избегать участков с высокими деревьями.
Было два часа дня. Мама с тревогой смотрела на экран, когда вдруг начал мигать свет. Она бросилась отключать телевизор от стабилизатора напряжения, я рванул к холодильнику и выдернул шнур из розетки прежде, чем лампочка ярко вспыхнула и погасла уже надолго.
Сразу стало серо, а в воцарившейся тишине вой ветра играл на нервах, как на струнах, вдалеке скрежетало и ахало. Наверное, в эту минуту всем соседям казалось, что они в своих квартиах, как в засмоленных бочках посреди бушующего океана.
Обычно на зиму мы заклеивали окна пленкой, я это упустил из виду, не сделал в преддверии урагана, и теперь наблюдал, как тюль вздымается и опадает, будто флаг капитуляции, чувствовал ледяной ветер, касающийся ног.
— Пленка сохранилась? — спросил я у мамы. — Надо утеплить окно.
— Немного осталось с прошлого года, — ответила мама и побежала на балкон, где долго копошилась, наконец вернулась с куском пленки, молотком и крошечными гвоздями.
— Это все, что есть. Вот на даче много, но я туда не пойду. Не знаю, хватит ли ее на все окна… Да и надо ли? Батареи-то горячие.
Наташка, гладившая щенка, коснулась батареи и кивнула.
— Все может быстро измениться, — сказал я. — Давайте утепляться, пока светло.
Мама расстелила пленку на полу, ее было совсем немного, на одно окно.
— Спальню утеплим, — решила она, но я не согласился.
— Если отопления не будет, единственный источник тепла у нас где? В кухне, это газ. Только там мы сможем сохранить тепло и не околеть.
— А спать? — пробормотал Боря.
— На полу матрасы положим, — поняла мою задумку Наташка.
Мама возражать не стала, потому что я хоть и не взрослый, но — мужчина, понесла пленку в кухню, где я приставил стол к батарее, взобрался на него и, завернув края пленки внутрь, принялся приколачивать ее к деревянным оконным рамам.
— Только покрасили, — сокрушалась мама.
— Лучше весной еще раз покрасить, чем сейчас околеть, — сказал я, работая молотком.
Полчаса — и дело сделано. Я вернул стол на место, полюбовался своей работой. Теперь в окно не посмотришь, там видны лишь смутные силуэты, зато тюль не вздымается, а слегка колышется.
На улице что-то загрохотало, донесся звон разбитого стекла. Борис втянул голову в плечи.
— Что это?
— Старая шелковица упала. Ну, или абрикос, — ответил я, и стало очень жаль стоящий под деревом несчастный «Запорожец».
Брат рванул на балкон — наблюдать апокалипсис. Стало совсем темно, но свечи зажигать было рано. Я включил много лет молчавшую радиоточку — полилась «Смуглянка», потом рассказали историю песни, вспомнили фильм «В бой идут одни старики». И ни слова о нашем бедствии, все трансляции велись из столицы, а местные современные радиостанции работали на ФМ частотах, да и толку от них, если город будет полностью обесточен? Вся надежда, что у них найдутся резервные генераторы, тогда мы не останемся без новостей.
В пять вечера ветер разогнался так, что каждый порыв грозил выдавить стекло, мы все вчетвером сидели на кухне, и каждый молился, чтобы этого не случилось. Наша многоэтажка скрипела и грохотала так, словно собиралась сложиться, как карточный домик.
Казалось, на улице разгулялся дьявол. Грохот и звон выбитых стекол доносились регулярно. Запоздало вспомнилось, что надо было заклеить стекла крест-накрест и всех друзей надоумить — чтобы не разлетались осколки. Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля.
— Что-то холодно, — повела плечами Наташка.
— Ну еще бы, так дует, — сказал Боря.
Я протянул руку и коснулся батареи: она была чуть теплой, как остывающий труп. Пока не поздно, направился к телефону, чтобы позвонить Илье и бабушке и посоветовать заклеить стекла пластырем или изолентой — у кого что найдется. О том, что в прифронтовых городах знает каждый ребенок, мирный обыватель даже не догадывается. А сейчас у нас начинается самая настоящая война — война с разбушевавшейся стихией.
Через полчаса батарея остыла окончательно, и температура в квартире понизилась до пятнадцати градусов — мы натянули свитера, штаны, теплые носки. Я поставил на стол антикварную керосиновую лампу, заправил ее горючим, что дал Петрович, зажег фитиль — вот уж не думал, что буду использовать ее по назначению — она давала равномерный свет, в то время как от сквозняка, гуляющего по квартире, огонек свечей колыхался, и тени на стене то укорачивались, то сжимались, увеличивая нервозность.
А так создавалось подобие уюта. Мама включила газовую конфорку и поставила огромную кастрюлю воды, чтобы, нагреваясь, она отдавала тепло вместо батареи, и не сушило воздух. Щенка положили на грелку, и он сразу затих и уснул.
Спать было рано, я откопал на балконе домино, стряхнул пыль с деревянной коробки, принес в кухню и сказал:
— Будем играть.
Наташка закатила глаза и изрекла:
