И мама, и брат с сестрой должны ощутить, как это — жить по-человечески, иметь по собственной закрывающейся на ключ комнате. Или, если Алексеич таки переедет сюда, мы переселимся урезанным составом. Наташка, возможно, летом уедет в Москву, но что-то рвения за ней я не замечал.
Будто предчувствуя свою судьбу, Наташка весь вечер молчала, кусала губу и поглядывала на меня, не желая говорить при Боре.
Когда он перекочевал в зал и прилип к телевизору, сестра захлопнула дверь в кухню и выдала:
— Похоже, придется переезжать к Андрею.
Я сделал вид, что не понял причину ее беспокойства.
— Почему?
— Потому что этот к нам намылился — задницей чую. — Она сжала голову руками и выдала неожиданно взрослую мысль: — Я, конечно, рада, что у мамы все хорошо, желаю ей счастья и все такое. Но как она будет жить? Т***аться они как будут, когда вы за стенкой?
— Ты права, — кивнул я. — Будем надеяться на их благоразумие.
Сестра закатила глаза и выдохнула:
— Да какое там благоразумие? Он тупой, как валенок! — Она постучала костяшками по столу. — Просто животное! Да, понимаю, мама у нас тоже не профессор, но он — просто за гранью тупизны.
— Ну, если бы было так, он уже переехал бы. Может, никуда он не намылился? Просто приехал маму поддержать. — Я накрыл руки сестры ладонями. — Рано паниковать.
Слова Наташки, что мамин возлюбленный тупой, как валенок, меня насторожили. Ну да, простой работяга, но клиника вроде не просматривается. Наверное, Натка преувеличивает, как обычно.
Весь вечер мы провели в напряжении, ожидая, что мама соберет нас за столом и поставит перед фактом, что отчим будет жить с нами, но она молчала, как и не стала раскрывать причины визита Василия Алексеевича. Правда, такой довольной я давно ее не видел.
Утро тоже сюрпризов не принесло, за исключением одного: когда я обувался и собирался в школу, позвонил Игорь-боксер и попросился на тренировку. Я дал добро и поинтересовался, все ли у него в порядке. Жаловаться он не стал, а я понял, что все не в порядке. Пока он в интернате, его жизнь — бой, выживание среди агрессивных животных, которые видят в развитом парне чужака, выродка. Жаль Игоря, но поселить его некуда, и надежды, что найдется отец, тоже нет. Скорее всего, его уже где-то закопали, иначе он нашел бы способ связаться с сыном.
Сегодня намечался очередной нервный день, дача задатка, вечером — тренировка.
Уходя в школу, в дверях я столкнулся с Василием Алексеевичем, который, будто оправдываясь, пробормотал:
— Вот, заехал за Олей… Надо же увольняться ей… Прикрою.
Наташка и Боря промолчали, а я сказал:
— Огромное вам спасибо за заботу о маме!
Будущий отчим сразу же воспрянул, расправил плечи, усы его задвигались. Выпустив нас из квартиры, он вошел и принялся разуваться.
Его бордовая «Волга» припарковалась на месте, где стоял «Запорожец» покойного Стрельцова, уперлась носом в кладбищенский венок с фотографией деда — молодого, бравого, улыбчивого.
Как же много в последнее время смертей!
Погода наладилась, и мы опять стали собираться у шелковицы за десять минут до уроков. Раньше наша группа так заручались поддержкой друг друга, набиралась сил, чтобы противостоять всему миру, теперь же это перешло в разряд добрых традиций, как и ежедневный полдник в школьной столовой.
Так из преследуемых мы превратились в правящий класс, и сразу в школе стало легче дышать.
Первыми на место встречи пришли мы, потом приехали Димоны, Памфилов, Мановар и Меликов, параллельно к школе направилась по тротуару толпа из Верхней Николаевки: и ученики, и учителя. Прошли Кариночка и Вера Ивановна, которая, лишившись дома, жила во времянке богатой географички.
Подтянулись Илья и Ян, чуть позже — Лихолетова. Увидев вдалеке спешащих к нам Алису и Гаечку, мы медленно направились к школе.
Девчонки настигли нас только в школьном дворе.
— Стойте! — крикнула Гаечка таким тоном, словно кто-то тонул, и надо было срочно спасать.
Естественно, все замерли и повернули головы. Размахивая руками, Саша подбежала к нам, спросила, тяжело дыша:
— Вы знаете, да?
— С Карасем плохо? — предположил Илья.
— Опять кто-то умер? — свел брови у переносицы Борис.
— Вера Ивановна! — выпалила Саша.
По моей спине прокатился холодок, но быстро схлынул, и Меликов озвучил то, что я недавно видел:
— Умерла? Бред, я с ней в автобусе ехал.
Гаечка помотала головой.
— Не умерла! Она отрабатывает последние дни и уезжает на север, — сказала Саша похоронным голосом.
— Откуда знаешь? — прищурилась Лихолетова.
— Стих сочинила, ей показала. Разговорились…
В отличие от других учителей, Вера Ивановна дружила с учениками и не отказывала им в советах. Одиннадцатиклассники, у которых она была классной руководительницей, часто ходили к ней домой и делились тем, чем не могли поделиться с родителями. Гаечкина соседка по парте, Аня Ниженко, которую выгнали из дома, у нее жила, пока Верочка изыскивала связи и средства, чтобы бедолаге сделали аборт — это было в той, неслучившейся реальности.
— Каринка ее обижает? — воскликнула Лихолетова.
