— Не за что. Ты молодец. Думаю, станешь примером для многих… Но вернёмся к экскурсии. Соцреализм предполагает доступность широким массам. Элитарность капиталистического искусства ему чужда. Поэтому сложные метафоры, абстракции и символы не приветствуются. Наши произведения должны быть понятны человеку любого уровня образования или возраста. В идеале — национальности тоже.
— А расы? — вставил я. — В смысле — как насчёт, например, орков?
Моя спутница кивнула.
— Да, им тоже. Но не называй их так.
— Извини.
— Соцреализм воспевает трудовой и духовный подвиг советского человека или любого иного существа. Это гимн нашей общей борьбы. Поэтому предметом изображения становятся рабочие, колхозники, пионеры, люди на субботниках, доблестные воины и, конечно, вожди пролетариата. Сюжеты очевидны — люди за работой. Ну, и, само собой, воспевается чудо инженерной мысли. Так что на фоне часто можно увидеть комбайны, атомоходы, станки и так далее. Сейчас мы с тобой посмотрим произведения первопроходцев соцреализма, — добавила она, когда мы вошли в первый выставочный зал, увешанный картинами, некоторые из которых показались знакомыми. В центре стояла копия скульптуры Веры Мухиной «Рабочий и колхозница». — Здесь представлены работы Александра Герасимова, Исаака Бродского, Александра Дейнеки и прочих.
— Здорово, — отозвался я, вертя головой. — Как и то, что ты в этом так хорошо разбираешься. Это гораздо лучше аудиогида.
Кристина махнула рукой.
— Да ладно! Если честно, в первый день я его взяла и почти всё запомнила. Так что не слишком-то и разбираюсь.
Её слова заставили меня улыбнуться.
— Ну и ладно. Что вот это такое? — я указал на большое полотно, представлявшее собой нечто очень пёстрое и абстрактное.
Картина явно не тянула на простоту выражения. Она выглядела в зале соцреализма настоящей белой вороной.
Состояла работа из геометрических фигур, напоминавших части человеческого тела, выложенных мозаикой. В центре располагались вертикальные линии, вытягивающие картину вверх. Из-за них возникало впечатление вихревого столба, затягивающего в себя дома и людей. По краям же виднелись напоминающие бурление круги, а слева небольшие фрагменты складывались в призрачную женскую фигуру.
— Ты прав, — кивнула Кристина. — Это одно из немногочисленных исключений. Очень старая картина, ещё начала двадцатого века. Художник — Павел Филонов. Называется «Формула петроградского пролетариата». На ней показано, как люди втягиваются в бурю революции. Те фигуры, которые вовлечены лишь частично, символизируют людей, не до конца понимающих, что происходит. А вот эти руки в верхнем углу считаются указанием на сотворение нового мира. В общем, художник изобразил переходный момент. Если честно, это одна из моих любимых картин.
— Да, здорово, — произнёс я неуверенно. — Хотя мне, если по правде, ближе прямая подача. Ну, знаешь, когда и так всё ясно, без вот этих вот заумных объяснений.
Кристина улыбнулась.
— Ничего. Каждому своё. Идём дальше.
В музее мы провели чуть меньше часа. Экспозиция была большой, хотя большинство работ представляли собой копии. Девушка старалась рассказать обо всём, что помнила и знала, но я всё чаще отвлекался от того, что именно она говорила, просто любуясь ею или прислушиваясь к звучанию её голоса. Наконец, она это, кажется, заметила.
— Ладно, — сказала она, беря меня за руку. — Пожалуй, хватит на сегодня, да? Не всё сразу.
— Ага, — согласился я с облегчением. — И так слишком большая доза искусства для меня. Может, перекусим где-нибудь?
— С удовольствием. Я знаю одну кафешку неподалёку. Заходила в неё пару раз.
— Ну, тогда веди, Беатриче, — улыбнулся я.
— Кто? — не поняла девушка.
— Да неважно, — спохватился я, сообразив, что цитаты из образчиков буржуазного искусства, пусть и мирового значения, сейчас и здесь не совсем уместны. — Была такая героиня в одной книге. Забей. Пойдём искать твоё кафе.
— Да его не нужно искать, — рассмеялась Кристина. — Я отлично помню, где оно находится.
И правда, плутать не пришлось. Девушка вела машину уверенно и минуты через две припарковалась возле небольшого и очень милого на вид заведения с полосатыми полотняными навесами над пластиковыми столиками.
— Предлагаю сесть снаружи, — сказала она, как только мы вышли из автомобиля. — Погода хорошая, так зачем мариноваться в помещении?
— Согласен, — отозвался я. — Как насчёт вот этого?
— Да, отлично.
Едва мы сели, из кафе выскользнула официантка в белом переднике и маленьком колпачке.
— Оставить вам меню, или сразу сделаете заказ? — спросила она, глянув на Кристину и чуть задержав взгляд на мне.
— Сразу, — отозвалась моя спутница. — Я у вас уже была. Мне сливочное крем-брюле и тархун.
— Мне то же самое, — кивнул я, жестом отказываясь от протянутого меню.
— Хорошо, — девушка кивнула. — Минутку придётся подождать.
Когда она исчезла, я посмотрел на Кристину.
— Что? — спросила та, улыбнувшись.
— Спасибо за экскурсию. И вообще — отличный…
— Вечер? — рассмеялась она. — Ещё только день.
— Ну да. Потому я и запнулся.
— Слушай, Влад, ты ведь здесь останешься, когда я уеду, так?
— Наверное, да. А что?
