Сам Борисков ни в коей мере не считал себя экспертом по искусству, а был просто зрителем и посему оценивал любое произведение искусства, как и большинство населения, по категориями "нравится – не нравится", или по-нынешнему "купил бы или не купил бы", что и являлось ключевым фактором для художников, поскольку им тоже нужно было на что-то покупать себе еду. Еще кто-то спал на матрасе на полу в углу, завернувшись в одеяло с головой. Трудно было понять, кто – мужчина или женщина. Все тут были свободные художники. Непризнанные, а значит, бедные. Кто как зарабатывал. Больше всех зарабатывала Алла, делая поделки из кожи и меха, браслеты и лоскутные одеяла, которые неплохо продавались. Еще зарабатывали так: делали магнитики с символами, которые прилеплялись к холодильнику: Санкт-Петербургс Петропавловкой и с храмом Спаса-на-Крови или с матрешками – для туристов. Все это продавалось на улицах с лотков в местах посещений. Вещички были симпатичные, но работа эта была, хоть и требовавшая точной руки, художественного навыка, но все же конвейерная. Картины же не продавались вовсе. Писал их сам Губарь и считал их абсолютно гениальными и неоцененными. По сути же картины были ужасные. Борисков всегда холодел, представив, что во так вот пишешь-пишешь всю жизнь картины и вдруг – понимаешь, что они бездарные и никуда не годятся. Между тем Губарь как-то по случаю сделал за деньги несколько эскизов этикеток для водочных бутылок, и они оказались очень хороши, но дальше этим заниматься не захотел, считая, что истинное его призвание – живопись. Писать же картины он не умел, будучи по своему внутреннему складу скорее графиком. Борискову его картины казались уж слишком мрачными. Последнее время Губарь вдруг решил заняться скульптурой. Увидев Борискова, он обрадовался, в частности и потому, что тот приносил всегда бутылку хорошего пойла, что произошло и на этот раз.
– Что у тебя? – спросил Борисков, сперва поздоровавшись со всеми присутствующими женами.
– Смотри! – закричал Губарь, доставая откуда-то из-за дивана гипсовую скульптуру небольшого размера, напоминающую женскую задницу. – Ну, как? Гениально?
– Мне нравится, – осторожно сказал Борисков.
– Это же гениально! – настаивал Губарь.
– Конечно шикарная женская задница, только зачем ты член к ней приделал?
Губарь тут же и надулся:
– Ты так ничего и не понял!
Борисков подумал, что такую скульптуру вполне можно расценить как парковую и продать в парк, существуют ведь такие специальные магазины. Но тут же подумал, что Губарь наверняка считает, что эта скульптура достойна Лувра или Эрмитажа, и на меньшее он не согласен. Между тем Борисков уселся на какой-то опасно шатающийся стул и достал принесенную бутылку водки. Все мгновенно взбодрились. Тут же объявились стаканы, даже никуда, вроде бы и не ходили за ними. Алла только заявила:
– Мне лишь чуть-чуть!
Впрочем, "чуть-чуть" в этой среде, существенно отличалось от "чуть-чуть" в среде Борискова. Еще ему нравилось, что в этой семейке никто не выяснял отношения.
Борисков не раз замечал, что есть пары, выясняющие свои личные отношения только при чужих. Как-то он зашел к своим давним знакомым Михайловым. Просто так. Сели на кухне попить чаю, коньячку. Супруги тут же, как будто их включили, начали при Борискове пререкаться. Завелась, как всегда, Ольга, которая традиционно начала упрекать мужа в том, что тот мало зарабатывает. Довольно неприятный упрек для мужчины, поскольку понятие "зарабатывать много" очень относительно.
У мужчин были свои запрещенные приемы:
– А чего это ты все толстеешь и толстеешь! Уже ни во что не влезаешь! В постели места уже не хватает! – тут же завил жене Михайлов.
Тут Борисков подумал: и действительно, ему показалось, что Ольга беременная, даже спросить об этом хотел и хорошо, что не спросил. Оказывается, просто за прошедшее заметно заметно ожирела.
Та тут же начала свое женское:
– Да от тебя в постели все равно никакого толку!
Это уже было из серии женских запрещенных приемов.
И тут они начали лаяться. Борисков вышел в туалет. Пикирование супругов тут же и прекратилось.
