– Можете – сделайте, – улыбнулся генерал. –
Артиллерист пожал плечами:
– Когда скажете, сэр.
– В семь? И поставьте еще две батареи на южном краю селения, чтобы бить прямо через брешь, хорошо? – полковник кивнул. Генерал улыбнулся: – Картечью, Луи. Это не даст им пускать чертовы ракеты. Я хочу, чтобы любой, кто высунется из укрытия, был мертв.
– Так и будет, сэр.
– Но ваши канониры будут в досягаемости для чертовых стрелков на холме, – медленно проговорил генерал, как бы думая вслух. – Думаю, надо их чем-то занять. Вы верите, что там есть ракеты? – повернулся он к Дюбретону.
– Нет, сэр. Кроме того, я не думаю, что они смогут стрелять через кустарник.
– Я тоже. Значит, пошлем один батальон на холм, а? Пусть займут стрелков.
– Всего один, сэр?
В очаге трещал огонь, искры сыпались на подсыхающие сапоги, а план прорабатывался все тщательнее. Батальон, усиленный вольтижерами, атакует дозорную башню; два двенадцатифунтовика вместо того, чтобы передвинуться в монастырь, зальют терновник картечью и перебьют всех британцев в зеленых куртках; гаубицы из монастыря превратят замковый двор в бойню, а орудия к югу от селения будут бить по руинам восточной стены и траншее, так что ракеты к стапелям доставить не удастся. Под прикрытием пушек пехота поутру возьмет деморализованный гарнизон в байонеты, и французы двинутся к мосту в Барка-де-Альва, к победе. Генерал поднял свой бокал с бренди.
– За победу во имя императора.
Все собравшиеся нестройно повторили тост и выпили, один лишь Дюбретон проворчал:
– Слишком уж легко они отдали монастырь.
– У них не хватает людей, Александр.
– Это правда.
– Их напугали мои пушки, – усмехнулся артиллерийский полковник.
– И это правда.
Генерал снова поднял бокал.
– А значит, завтра мы победим.
– И это правда.
На брусчатку замкового двора нанесло снега. Снежинки шипели в костре, таяли на крупах лошадей ракетчиков, холодной слякотью оседали на шинелях часовых, всматривавшихся в ночь в ожидании возможной атаки. Замки мушкетов и винтовок замотали тряпками, чтобы не намочить порох на полках. В монастыре горели костры, освещая работавших там, где когда-то были двери, французов: они сооружали из тяжелых камней баррикаду, на которую потом водрузят пушку.
Иногда над долиной раздавался сухой треск винтовочного выстрела, и пуля откалывала кусочек каменной кладки или заставляла кого-то упасть на землю, чертыхаясь и зажимая рукой рану, но потом французы прикрылись пустыми зарядными ящиками, и стрелки решили поберечь порох. Фредриксон выдвинул свои пикеты далеко в долину. Им был дан приказ не давать французам сомкнуть глаз, стрелять на свет, держа нервы противника в постоянном напряжении. А на холме фузилеры, вне себя от ярости, проклинали маньяка, приказавшего им среди ночи поискать кроличьи норы. Подумайте только: кроличьи норы!
В ту ночь люди спали плохо. Мундиры их не успевали просохнуть, зато мушкеты были под рукой. Иные внезапно просыпались в темноте и не могли понять, где они, а когда вспоминали, их пробивал холодный липкий ужас: местечко не из приятных.
Майор Ричард Шарп, казалось, погрузился в собственные мысли: он был необычно вежлив, но по-прежнему внимателен к каждой детали, а о планах на завтра помалкивал. До полуночи, пока шел снег, он оставался на площадке надвратной башни, потом разделил со своей ротой скудный ужин: вяленую говядину, вываренную в кипятке. Дэниел Хэгмен уверял Шарпа, что Харпер жив, но слова старого браконьера звучали не слишком убедительно. Майор только улыбался:
– Знаю, Дэн, знаю, – но убедительности не доставало и ему.
Побывав на всех укреплениях, Шарп переговорил со всеми часовыми, и усталость в каждой клеточке его тела граничила с болью. Он хотел согреться, хотел поспать, хотел, чтобы громадный добродушный Харпер был здесь, в замке, но понимал, что выспаться этой ночью не удастся: разве что урвать час-другой, примостившись в каком-нибудь холодном углу. Единственная комната с камином, которую Фартингдейл выбрал для себя, была теперь отдана раненым, и ни у кого не было худшей ночи, чем у них.
Дул холодный ветер, долина была укрыта снегом, как огромным белым покрывалом: он выдаст любое передвижение неприятеля. На стенах часовые боролись со сном, прислушиваясь к шагам сержантов, и гадали, что принесет им рассвет.
На юге в небе мелькали алые отблески: там жгли костры партизаны. Где-то, подобно призраку среди темной ночи, печально завыл и тут же замолчал волк.
