Она сидела за столом, скрючившись на лавке и поджав под себя ноги. Ординарец Алексея поставил перед ней тарелку супа и положил ложку, и девушка тут же с жадностью принялась утолять голод. Алексей, стоя у окна, смотрел на нее. «И какими же ветрами вот таких заносит на войну? — думал он. — Ладно — мужчины, от века кровь льют, свою и чужую, а она…» В нем появилось какое-то отеческое, покровительственное чувство, но вместе с тем он все сильнее ощущал, что хочет ее, как женщину. Засевший глубоко в его душе зверь, только что с наслаждением рвавший врагов, теперь почувствовал запах самки и снова рвался на волю. Подавив это неприятное ощущение, он спросил:
— Как тебя зовут?
— Инга.
— Как ты попала в бригаду?
— Добровольцем — вас, белых, бить! — Ее глаза яростно заблестели.
— И много побила? — ухмыльнулся он.
— Достаточно, — с вызовом произнесла она.
— В штабе? — Он иронично поднял брови.
— И в штабе, — жестко произнесла она. — Я у товарища Сергеева каждый раз просила в расстрельную команду меня включать. Мне нравилось убивать вас, белая сволочь.
— Ах ты, сучка! — надвинулся на нее Алексей, теряя самообладание.
— Ну, убей. — Она поднялась навстречу ему. — Убей, я все равно буду знать, что сделала достаточно, чтобы вы сдохли.
Он взглянул в ее глаза и понял, что, если сейчас ударит ее или даже прикажет расстрелять, она будет чувствовать себя победительницей, героиней, гибнущей в борьбе за правое дело. Инга забыла, что она женщина, забыла, что на свете существует что-либо кроме классовой вражды. Волна ярости охватила его, когда он представил эту хрупкую девушку, стреляющую из револьвера в затылок пленному офицеру или заложнику-фабриканту. Сидящий в нем зверь мощным прыжком вырвался наружу.
— Фанатичка, дура, стерва!
— Ну, убей! — выпятила она грудь.
Не в силах совладать с собой, он подскочил к ней, схватил за гимнастерку и потащил в угол комнаты, где стояла его походная койка. Швырнув Ингу на кровать, он принялся срывать с нее одежду. Она отбивалась изо всех сил.
Он придавил ее к койке и навалился сверху. Инга громко закричала от боли, когда он с силой вошел в нее. За стеной загоготали офицеры, понявшие, что означают звуки, долетавшие до них из командирского кабинета.
Через полчаса он, мрачный и молчаливый, стоял у окна своего кабинета и смотрел во двор, где солдаты и офицеры продолжали обыскивать и допрашивать пленных. Инга, лежа в его койке на животе, всхлипывала и подвывала.
«Дурацкое время, дурацкая война, дурацкие нравы, — раздраженно думал он. — Что остановит это, что прекратит процесс превращения нас в зверей? Уж никак не победа в войне. Если мы победим, то решим, что добились этого, потому что стали зверьми. Если проиграем, то скажем себе, что это произошло из-за того, что не превратились в зверей окончательно. Так или иначе, мы начнем пестовать в себе и лелеять звериное начало. Я пошел на эту войну, чтобы бороться со зверьем в человеческом обличий. Но оказалось, что вначале надо убить зверя в себе. Чем больше ты убиваешь людей, пусть и потерявших человеческий облик, тем больше теряешь человеческий облик сам. А что толку, если к власти придут убийцы и насильники, такие как я сейчас? Мы сможем победить в войне немцев и большевиков. Но что поможет нам самим остаться при этом людьми?»
Очнувшись, Павел обнаружил, что он лежит на охапке соломы. Вокруг царила темнота. Голова раскалывалась, в левой руке ощущалась пульсирующая боль. Ощупав себя, он понял, что рука и голова аккуратно перебинтованы, а кожанка и все оружие отсутствуют. Ощупью Павел добрался до бревенчатой стены и, пройдя вдоль нее, нашел дощатую дверь; через щели виднелось звездное небо. Толкнув дверь, убедился, что она заперта снаружи.
— Смирно сидеть, краснопузый, — донесся из-за двери грубый голос, — а то через дверь пальну.
Пошатываясь, Павел вернулся на охапку соломы. Все сомнения рассеялись. Он в плену. Поворочавшись несколько минут, он снова провалился в забытье.
Проснулся он от резкого пинка под ребра. Над ним стояли два солдата в форме царской армии, с североросскими знаками различия. Солдаты держали автоматические винтовки с примкнутыми штык-ножами.
— Поднимайся, сволочь, — процедил один. — Пошли на допрос.
Неспешно встав, Павел привычно заложил руки за спину. Второй солдат тут же связал их кожаным ремнем и толкнул Павла к выходу. Первый, закинув винтовку за плечи, пошел впереди, а второй, с оружием наизготовку, шагал за пленным.
Когда они вышли на улицу, Павел зажмурился от яркого солнечного света. Оказалось, что эту ночь он провел в амбаре богатого крестьянского дома, во дворе которого сейчас располагалось не меньше взвода солдат. Павел сразу прикинул, что шансов сбежать слишком мало… И тут его взгляд упал на подростка в военной форме без знаков различия, сидевшего у забора. Это была Инга. Ее никто не охранял, к ней никто не подходил. Было ясно, что она может спокойно подняться и уйти на все четыре стороны. Но она сидела на земле, обхватив голову руками. Павел понял все…
Легкий укол штыком в спину и грубый окрик конвоира заставили его зашагать к дому.
