- Я боюсь, что кое в чем вы правы, - вздохнул Санин. - И как историк, и как человек, я понимаю вас. Хотя жесткость в борьбе с противником и жестокость к населению - это далеко не одно и то же. Более того, я вовсе не против вашего переворота. На второй день после него в продаже появился коньяк. Ужасного качества и очень дорогой, конечно, и не идущий ни в какое сравнение с довоенным. Но все же! Вновь стали открываться независимые газеты. Люди потихоньку начинают без опаски ходить по улицам и перестают вздрагивать от стука в дверь. О терроре я пока молчу. Вашему режиму восемь дней, и мы еще посмотрим, как он поведет себя дальше. Но то, что вы никого не расстреляли из захваченных в плен, отпустили, разоружив, рядовых бойцов рабочих отрядов и объявили о подготовке открытого судебного процесса над главарями, мне очень нравится. Однако я о другом. Хоть режьте меня, не верю, что тот Леша Татищев из четырнадцатого года мог спокойно отдать приказ о расстреле или выселить многодетные семьи. А сейчас я вижу перед собой подполковника, который, если надо, огнем и мечом пройдет по любой земле, защищая свои идеи. Леша, не прошло еще и четырех лет. Скажите мне, когда?
Помолчав, Алексей произнес:
- Не знаю. Это происходило постепенно. Может быть, когда первый немецкий снаряд ухнул в палубу "Пересвета" и я понял, что, если мои артиллеристы не будут стрелять метко, мы все погибнем. Может, когда пьяные матросы с красными бантами в петлицах избивали меня на улицах Хельсинки и не убили лишь потому, что сами едва стояли на ногах. Не знаю... Время такое убивай, чтобы не быть убитым. Хотя, вы правы, мы не только защищаемся. Но здесь и сейчас по-другому нельзя. Либо стоять в стороне, либо драться. И если уж драться, то до конца.
- А я вот не дерусь, - произнес Санин, снова разливая коньяк по рюмочкам. - И знаете почему? Не потому, что мне плевать на все. Просто, прожив на свете без малого пятьдесят семь лет, я научился кое-что видеть и понимать. Я знаю: если народ хочет воевать, он будет жить в вечно воюющей и в конце концов разоренной войнами стране. И никакие миротворцы на самых высоких государственных постах не предотвратят этого. Если народ хочет воровать и грабить, он будет жить в разворованной и разграбленной стране, ставьте хоть кристально честных политиков, хоть лучших в мире полицейских во главе государства. А вот если народ хочет жить и созидать и при этом имеет силы, чтобы защитить свои права, он будет жить в богатой, свободной и процветающей стране, сколько бы большевиков и фашистов ни рвалось к власти в ней. Так вот: то, что я увидел здесь, в Северороссии, вселило в меня оптимизм. Здесь действительно живет народ-трудяга, свободолюбие из него так и не смогли выбить. Здесь нет ни национализма, ни веронетерпимости. В Северороссии это невозможно. Так складывалась история, что, не умея договариваться и уважать друг друга, они бы погибли. Большую часть населения здесь составляют русские, немцы и выходцы из других европейских стран, которые хотят жить тихой бюргерской жизнью. А значит, эта страна будет жить именно такой жизнью, сколько бы политических волн на нее ни накатывало. Какая армия кого разобьет, какая идеология победит, не важно. Смутные времена возможны, но если народ хочет покоя и порядка, он их получит. Давайте за это и выпьем. Они снова чокнулись.
- Ваши слова да богу бы в уши, - вздохнул Алексей. - Но я считаю необходимым бороться за тот мир, в который верю.
- Что же, надеюсь на ваш разум, - вздохнул Санин. - Только не давайте себя обмануть.
Жена Санина, неся поднос с тремя чашками чая, вошла в комнату.
- Ах, Аннушка! - воскликнул Санин, вскакивая и помогая жене поставить поднос на стол. - Ты бы меня позвала помочь. Ну, садись, свет мой, выпей с нами.
- Хватит, ради бога, совсем чуть-чуть, - зарделась Анна.
Налив коньяку жене, Санин снова наполнил рюмки гостю и себе. Все трое чокнулись и выпили.
- Мне решительно хватит, - положил руку на рюмку Алексей, уловив новое поползновение Санина к бутылке. - Сегодня еще работать.
- Как знаете, - пожал плечами Санин. - Ну что же, расскажите нам, господин подполковник, как крепятся рубежи государства новопровозглашенного?
