— Дальше я расскажу, Гленард, — подхватил Тарбен. — Просыпаюсь, я, значить, один, как конский хрен. За окном темно, в доме никого, альвийки тоже нет. Ладно, выхожу из дома, на улице опять же никого, и все окна темные. Думаю — что за нахер? Не может же быть, что все уже спят. Судя по луне и звездам, время совсем не позднее. Вдруг, слышу — пение. Далеко, за деревней, где-то в холмах. Ну, что мне посреди улицы стоять, чай не хер перед бабою, пошел посмотреть, что там происходит. Подошел, спрятался в кустах. Смотрю, бабы танцуют, поют, кружатся, а в центре их круга сидит на камешке принцесска наша и глупо лыбится. А рядом с ею какое-то чудище с рогами, всё мехом покрытое. Я уж за секиру схватился, но понял, что альвийку никто убить не пытается, и решил обождать.
— А я, кстати, этого всего почти не помню, — заметила Миэльори. — Только какие-то цветные пятна, музыку и цветы — как сон какой-то. Видимо, что-то нам подмешали в еду или питье, но не рассчитали, что у бьергмесов устойчивость к ядам и снотворным значительно выше, чем у людей.
— С ума сойти, — Гленард удивленно покрутил головой.
— Это только начало, — Миэльори улыбнулась.
— Ну, вот, значит, — продолжил Тарбен, — сижу я в кустах, а эти хороводы водят и песенки поют. Всё больше про Богиню и про ее милость. И одни бабы, Гленард, ни одного мужика. Поют и что-то выкрикивают про милость Богини и про славу ее. Я уж, было дело, начал надеяться, что сейчас они с себя одежду поскидывают да начнут голыми плясать да трахать друг друга по-всякому изощренно, но, видать, холодно было, поэтому они просто поплясали, попели и разошлись. Там еще было что-то про то, что они просили Богиню принять Миэльори и дать ей к ним присоединиться. В общем, когда начали они расходиться, они и альвийку обратно повели. И тогда я задворками и огородами тоже обратно в хату пробрался, как будто и не было ничего.
— Наутро я проснулась, — продолжила альвийка, — и ничего из этого не помнила. Тарбен мне рассказал, а я невероятно удивилась. У меня было полное ощущение, что это был сон, но Заноза всё рассказал в подробностях, поэтому я не сомневалась. Мы поняли, что что-то нам подсыпали, и решили быть осторожнее. Хорошо хоть не сразу отравили, как лейтенанта Кениона. За завтраком я отвлекла нашу хозяйку, Мазену, простыми разговорами о жизни, а потом как бы невзначай спросила, а кто это вчера у нас руководил обрядом на холме, кто рядом со мной стоял. И она сразу: «Так это ж Жужанна, ведьма наша». А потом осеклась, поняла, что лишнее сболтнула, как-то странно на нас посмотрела и ушла на кухню к печке. А я заметила, что, похоже, Мазена-то беременна, хотя муж ее, вроде как, несколько лет назад умер.
— И что дальше?
— Дальше мы, естественно, захотели поговорить с этой Жужанной. Однако ни Мазена, ни женщины в окрестных домах не хотели говорить нам, где ее найти. Глупо отмалчивались или переводили разговор на что-то другое. В конце концов, мы нашли девчушку, игравшую с курами на улице, и она нам сказала, что ведьма живет у холма за деревней, рядом с оврагом. То есть, почти там, где Заноза видел тот странный обряд с моим участием. Мы пошли туда, нашли эту избушку, не без труда. Жужанна оказалась весьма приятной женщиной лет около сорока. Встретила она нас приветливо, но когда я попыталась расспросить о том ритуале, она резко прекратила разговор, заявив, что, наверное, мне всё приснилось. Дала мне травок, чтобы крепче спать и не видеть плохие сны. Естественно, принимать их я не стала. Мы отправились к старосте Дорофею, но он говорил с нами неохотно.
— Всё пытался вызнать, с какого хрена мы задаем вопросы, — добавил Тарбен.
— Ну, да. Естественно, мы ему ничего не сказали, а он поспешил с нами распрощаться. Из разговоров с деревенскими мы узнали, что вечером в деревню должен приехать сам барон Леслав ан Вилкиласье, и что приезжает он в деревню не так уж редко. Нам это показалось странным, тем более, что за всеми этими разговорами явно просматривалась какая-то недосказанность. Мы вернулись в дом и застали Мазену в слезах, она нас явно не ждала. На все вопросы она нам не ответила, сказала лишь, что с ней всё в порядке. Когда стемнело, мы сели с Мазеной и Занозой ужинать. Я пыталась хозяйку разговорить, но она разговаривала лишь о погоде и об урожае, а все разговоры о личном переводила на что-то другое. Потом она ушла на кухню и принесла нам с Тарбеном две кружки с медовухой. Тарбен свою выпил, а я лишь пригубила и, когда Мазена отвернулась, поменялась кружками с Тарбеном. Он выпил и мою долю.
— Не забудь, красавица, — Тарбен усмехнулся, — что я рисковал своей жопой за тебя. Поэтому было бы неплохо меня как-нибудь отблагодарить. Хорошо было бы, конечно, отсосать, но от тебя этого вряд ли дождешься. Так хоть сиськи свои королевские дай полапать…
— Я тебе очень благодарна, Тарбен, — серьезно сказала альвийка. — И я готова тебе дать золота достаточно, чтобы купить десяток лучших шлюх в борделе. Но о моих сиськах, недомерок, даже и не мечтай.
