– Да, у них там не то что у нас. Я б уж там миллионером был. Мне друг рассказывал. Он у одного работал, три гвоздя прибил – триста долларов. Во! Там платят…
И он включил дрель. По стене поползла маленькая трещинка.
Гарин быстро глянул на Шуру и закатил глаза:
– М-да…. Гвозди, я думаю, там по-другому прибивают.
Из соседней комнаты вышла Маргарита. Посмотрела на стену:
– Уют наводим. Свет сегодня дадут или как?
Электрик неприязненно глянул в ее сторону.
Маргарита обратилась к Гарину:
– Что сидеть тут без дела?
– А что, тебе плохо? – Он благодушно улыбался. – Вот в Америке.
– Я уже слышала, что в Америке. Короче, я пошла. Завтра я в Тель-Авиве, имей в виду. Дом принимаю.
Шуру она не замечала. После неудачной морской прогулки в их отношениях появилась натянутость. Общались только по необходимости, подчеркнуто вежливо, и Шуру эта ситуация тяготила. Зазвонил телефон, все изумленно уставились на аппарат, но никто трубку не снимал. Электрик обрадовался:
– Чудеса! Электричество, что ли, дали?
Гарин посмотрел на него долгим взглядом:
– Кто дал?
Электрик пожал плечами:
– Может, оно и сломано не было…
– Может, и не было. – В Мишином голосе слышались угрожающие нотки. – Короче, можешь быть свободен.
– А деньги?
– Какие деньги? У нас не Америка. Сам знаешь.
Когда Шура открывал дверь в подъезд, его окликнули. На декоративном каменном поребрике сидела Маргарита. Рядом с ней на земле лежала коробка с пиццей «Домино».
Она улыбалась:
– В гости пригласишь?
Ели молча. Пицца была холодная и невкусная, но Шура из вежливости брал один кусок за другим. Мозг напряженно работал. Очень хотелось вспомнить какую-нибудь смешную мелочь, но, как назло, ничего смешного на ум не приходило.
– Ты меня прости, Шурик. Трудно мне, вот я иногда не выдерживаю.
Он опешил от такой искренности, на которую сам не был способен. Сказал браво:
– А кому сейчас легко?
Женщина посмотрела на него удивленно, и он совсем смутился. Маргарита огляделась:
– С мягкой мебелью у тебя плоховато…
– Да, у тебя тоже, по-моему, не очень.
Они переглянулись и рассмеялись. Отсмеявшись, Рита сказала:
– Можно я на твою лежанку заберусь? Ножки устали. – И она погладила уставшие ножки. – Шурик, а чего ты о себе никогда не рассказываешь?
Шура нарочито удивился.
Она рассмеялась:
– Да ладно тебе. Давай колись!
– А чего колоться?.. Даже не знаю.
– Ну, о сыне своем расскажи. Какой он у тебя?
– Ой, дурной. Никого не слушает. В Строгановку поступил.
Рита всплеснула руками:
– Ничего себе дурной! Моя сестра тоже поступала. Не поступила. Тогда, знаешь, говорили, пятый пункт, все такое. Сейчас не знаю, смотрят на это.
– А у Гришки с этим все в порядке. У него мама русская.
Рита понимающе кивнула:
– Повезло парню. Я этот район люблю, где Строгановка, МАИ. Мы туда гулять ездили. Я на Динамо жила, знаешь?
– Как не знать! А я на Аэропорте.
Они наперебой перечисляли знакомые места. Рита ходила на каток в ЦСКА, а Шура там в футбол играл. А в парке на каркасах жил сумасшедший Герман, которым детей пугали. Жил он там, казалось, всегда, еще когда бабушки и дедушки были маленькими, а может, и до сих пор живет. Только уже не так популярен: у нынешнего поколения свои герои. И еще Маргариту в Шурину школу хотели отдать. Но ее не приняли. Сказали, не по району. В итоге она училась в ужасной дворовой школе, о которой даже и вспомнить нечего. А потом в ИНЯЗ поступила. На французское отделение. Почему французский, кому он нужен? Бабушка так хотела. Вот теперь сидит тут и пишет о прославленных пенсионерах.
– Думаешь, если бы ты китайский учила, здесь бы не сидела?
– Я бы, Шурик, всегда сидела в одном месте, и имя его жопа. Планида у меня такая…
Шура хотел возразить, но понял, что не этого она ждет, и решил промолчать.
– Знаешь, зачем я сюда приехала?
– Нет.
Кабы он знал, зачем сам сюда приехал. Но Маргарита смотрела куда-то вдаль, в проем двери, и ответа не ждала.
– Я думала, я тут женщиной стану.
Шура смутился. Трудно было предположить, что она до сих пор не стала женщиной. Хотя всякое бывает.
Рита приехала в Израиль в девяносто четвертом. Приехала одна. Никто из домашних и слышать об этом не хотел, но она даже рада была. Она ехала меняться, а для этого ей свидетели не нужны. Уже измененная, она собиралась предъявить всем результат, но это было не главное. Главное – измениться. Израиль ее ошеломил. С самого начала с ней стали происходить невероятные вещи, и она без всяких усилий почувствовала себя женщиной, и не простой, а булгаковской Маргаритой.
– Я ведь толком замужем не была.
– А не толком?
– А не толком была. Жила с мужиком пять лет на съемной квартире и все ждала чего-то. А знаешь, почему на съемной? Потому что мои меня не пустили, а у него вообще ничего не было.
Маргарита разволновалась не на шутку, и надо было как-то ослабить накал, но что-то Шуру зацепило в ее рассказе, и два противоположных желания боролись в нем: немедленно прекратить этот стриптиз, который утомлял, и в то же время узнать что-то важное, что непременно откроется уже очень скоро.
