Несколько дней назад Соскэ прочел экстренный выпуск с сообщением об убийстве князя Ито[4] и пришел к хлопотавшей на кухне О-Ёнэ.
– Представь, какое несчастье! Князя Ито убили! – сказал он довольно равнодушно, сунул газету в карман фартука О-Ёнэ и вернулся в кабинет.
– Говоришь «несчастье», а у самого хоть бы голос дрогнул, – полушутя бросила вслед ему О-Ёнэ.
Каждый день газеты печатали несколько столбцов об Ито, но Соскэ так мало интересовался этим убийством, что даже непонятно было, читает он эти заметки или не читает.
Когда он приходил домой, О-Ёнэ, прислуживая ему за столом, неизменно спрашивала: «Есть нынче что-нибудь об Ито-сан?» Соскэ отвечал лишь: «Да, довольно много». Тогда О-Ёнэ вынимала у мужа из кармана измятую утреннюю газету и принималась за чтение, чтобы узнать подробности. Впрочем, и О-Ёнэ видела в этом убийстве только тему для разговора с мужем и не стремилась его продолжать, видя, как безразличен Соскэ к этому делу. Так что все время, с момента выхода в свет экстренного выпуска и вплоть до нынешнего вечера, когда об этом заговорил Короку, Соскэ и О-Ёнэ почти не вспоминали о событии, всколыхнувшем всю страну.
– Как же его могли убить? – Об этом О-Ёнэ спрашивала и Соскэ, когда прочла экстренный выпуск.
– Несколькими выстрелами из пистолета, – ответил Короку, поняв вопрос буквально.
– Да нет… Как могло такое случиться?
Но Короку, видимо, так и не понял вопроса.
– Что кому суждено, – спокойно проговорил Соскэ, с удовольствием глотнув чаю. Однако О-Ёнэ не унималась.
– И зачем только ему понадобилось ехать в какую-то Маньчжурию?
– Действительно, – спокойно заметил Соскэ, радуясь тому, что утолил наконец голод.
– Ходят слухи, будто у него были какие-то связи с Россией, – многозначительно сообщил Короку.
– Да, – в раздумье произнесла О-Ёнэ. – Жаль все же, когда убивают человека.
– Если такого мелкого чиновника, как я, тогда, конечно, жаль. Но князь Ито совсем другое дело! Тем более что он убит во время поездки в Харбин. – Соскэ заметно оживился.
– Что ты хочешь этим сказать?
– А то, что Ито-сан теперь войдет в историю, чего не случилось бы, умри он своей смертью.
– Смотри-ка, а может, это и вправду так? – чуть ли не с восхищением проговорил Короку. И добавил: – Что ни говори, а Маньчжурия или там Харбин – места опасные и доверия не внушают.
– Оно и неудивительно. Ведь там полно всякого сброда, – заявил Соскэ и, заметив устремленный на него взгляд жены, сказал: – Ну, можно, пожалуй, уносить стол. – Он поднял с татами шар и насадил на указательный палец. – Просто диву даешься, как ловко это сделано…
Пришла Киё и унесла столик с пустыми тарелками и чашками. О-Ёнэ вышла в соседнюю комнату заварить чай, и братья остались наедине друг с другом.
– Люблю, когда прибрано. Грязная посуда на меня плохо действует, – сказал Соскэ с кислым видом, словно ему не по душе пришелся скромный ужин. Слышно было, как на кухне все время смеется Киё.
– Что тебя так насмешило? – донесся сквозь сёдзи голос О-Ёнэ.
– Да я… – Киё не в силах была продолжать от смеха, к которому молча прислушивались братья. Через некоторое время появилась О-Ёнэ с подносом, на подносе стояли чайник, чашки и вазочка с печеньем. Из большого фарфорового чайника с ручкой, сплетенной из лозы глицинии, она разлила по большим, величиной с кружку, чашкам дешевый зеленый чай, не отличавшийся ни отменным вкусом, ни крепостью, и поставила их перед мужчинами.
– Что это Киё там заливается? – спросил Соскэ, заглядывая в вазочку с печеньем.
– Да оттого, что ты забавляешься с игрушкой, а детей мы с тобой не заводим.
– А-а, – небрежно протянул Соскэ, но тут же спохватился и ласково, будто раскаиваясь, взглянул на О-Ёнэ: – Был же ребенок.
О-Ёнэ сразу умолкла, но через некоторое время обратилась к Короку:
– Что же вы не едите печенья?
– Спасибо, я ем, – ответил Короку, но О-Ёнэ уже не слышала, она ушла в столовую. Братья снова остались одни.
Дом находился в самой глубине квартала, минутах в двадцати от трамвайной остановки, и еще до наступления вечера здесь воцарялась тишина, лишь изредка гулко постукивали гэта прохожих. С приближением ночи становилось все холоднее.
– Днем тепло, а вечером просто не знаешь, как согреться, – сказал Соскэ, пряча руки под кимоно. – В общежитии топят?
– Нет еще. Ждут холодов.
– В самом деле? Значит, тебе приходится зябнуть?
– Разумеется. Но от подобных вещей я меньше всего страдаю. – Короку замялся, потом решительно спросил: – Скажи, как обстоят дела с Саэки? Сестрица говорила, что сегодня ты послал письмо…
– Ага, послал. Денька через два, я думаю, ответят. А после я еще сам к ним схожу.
Нельзя сказать, чтобы Короку очень уж устраивала такая невозмутимость брата. Но держался Соскэ ровно, без излишней резкости и в то же время без трусливого стремления выгородить себя. Поэтому у Короку не хватило духу напуститься на брата с упреками, и он сказал лишь:
– Выходит, пока все остается без изменений?
– Да, и в этом я виноват перед тобой. Даже с письмом затянул. Что поделаешь, за последнее время нервы совсем сдали.
В ответ на это заявление Короку кисло усмехнулся:
