Начался новый месяц, и сразу потеплело. К этому времени все увольнения и перемещения на службе, предпринятые в связи с прибавкой жалованья, в основном закончились. Служащие только и говорили об этом. Каждый раз Соскэ слышал то знакомые, то незнакомые имена уволенных и, придя домой, говорил:
– Теперь, возможно, придет и мой черед.
О-Ёнэ то принимала эти слова в шутку, то всерьез, то вдруг ей начинало казаться, что они накличут беду. Да и у самого Соскэ на душе бывало то пасмурно, то ясно.
И когда наконец все эти передряги закончились, не коснувшись Соскэ, он не знал, считать ли это закономерным или случайным.
– Кажется, пронесло, – мрачно сказал Соскэ жене.
Еще через два дня выяснилось, что он получил прибавку в пять иен.
– Вообще-то полагается прибавка в двадцать пять процентов. Но не забудь, что у некоторых осталось прежнее жалованье, а многих вообще уволили. – Для Соскэ, видимо, сам факт прибавки значил гораздо больше, чем эти пять иен, и О-Ёнэ не решилась даже заикнуться о том, что денег не хватает.
Садясь на следующий день ужинать, Соскэ увидел на своем столике большую рыбу, которая даже не уместилась на тарелке, ее хвост и голова торчали по краям. И в нос ему ударил аппетитный запах риса, сдобренного красной фасолью. Пришел Короку, за которым О-Ёнэ специально посылала служанку к Сакаи, и воскликнул:
– О, да здесь настоящий пир!
На сливовом дереве уже появились цветы, некоторые, самые ранние, даже успели поблекнуть и стали осыпаться. Пошли мелкие моросящие дожди, но когда выглядывало солнце, от земли и от крыш поднимался пар, напоминая о весне. В ясные дни у черного хода, сверкая в лучах солнца, сушились дождевые зонты, возле них прыгал щенок.
– Ну, зима, слава богу, кажется, кончилась… В субботу сходи к тетушке, поговори о Короку, – сказала О-Ёнэ мужу. – А то Ясу-сан совсем о нем забудет.
– Непременно схожу, – отозвался Соскэ. Короку теперь жил у Сакаи в качестве сёсэя. Соскэ сказал, что часть расходов на его учебу может взять на себя, Ясуноскэ тоже поможет – так все и уладится. Не дожидаясь, пока брат соберется поговорить с Ясуноскэ, Короку сам пошел к нему, и Ясуноскэ согласился помочь, если Соскэ его об этом попросит.
Наконец-то супруги, так опасавшиеся всяких тревог, обрели на время покой. Однажды в воскресный полдень Соскэ собрался в баню и там услыхал, как беседовали о погоде двое. Один лет пятидесяти, бритоголовый, очень похожий на торговца, другой помоложе, лет сорока. Тот, что помоложе, сказал, будто нынче утром уже слышал соловья, на что бритоголовый ответил, что слышал его уже два-три дня назад.
– Еще не распелся, весна только началась.
– Да, пока не очень хорошо поет.
Вернувшись, Соскэ передал весь этот разговор О-Ёнэ. Глядя, как прыгают на сёдзи солнечные зайчики, О-Ёнэ, просветленная, сказала:
– Просто благодать, что наконец наступила весна.
– Да, – отозвался Соскэ, подстригавший в это время ногти на веранде. – Но не успеешь оглянуться, как вновь придет зима.
