До рассвета они любили друг друга так, как никто и никогда, словно пытаясь отыграться за годы отстраненного знакомства. К исходу ночи сил не хватало на то, чтобы оторвать голову от подушек и спуститься за водой на кухню, и Джо мог лишь раскрытой рукой водить по голому животу Чонсы и смотреть, как он покрывается мурашками, а девушка ёжится от щекотки. Когда эта забава надоела, парень прижался губами к её соленому лбу и отфыркнул упавшие на брови кудри. Им было хорошо.
– Как бы мне хотелось, – шепотом сказал Джо, – остаться здесь навсегда.
– Останься. Их все равно не спасти.
Как она сказала это! С улыбкой, с тем же теплым выражением в глазах, водя губами по его ключице. Тени от стрел её ресниц на скулах казались продолжением татуировок на лице.
– Можно хотя бы попытаться, – осторожно ответил он. – Гвидо говорил, что есть…
– К черту Гвидо. Твоему брату не место в нашей постели.
Она села на него верхом. Одно движение – и тонкое одеяльце сползло с её плеч, и в голове у Джо снова помутилось от огромной, всепоглощающей, затмевающей разум любви, щенячьем восторженном обожании, желании быть рядом. С ней. В ней. Он потянулся вверх, когда услышал стук в дверь. Их никогда раньше не беспокоили, и от удивления Чонса вздрогнула.
– Господин Джолант, – раздался глухой голос из-за двери, – вас ждут на пристани.
– На пристани? – откликнулась Шестипалая.
У Джоланта сжался ледяной комок в груди, как у воришки, которого поймали за руку. О чем он думал? Хотел же объясниться, но эта ночь попутала все планы. О, эта ночь! Если бы она была такой же бесконечной, как казалась.
Чонса слетела с него, застыла рядом с кроватью, длинная, тонкая, прикрывая одеялом грудь, словно статуя Великой Богини с улиц Сантацио.
– Чонса, мне нужно будет уплыть… Но я вернусь и всё исправлю.
Черные, как тьма за зеркалом, глаза Колючки были полны страдания, в которое ей, кажется, не верилось ни капли.
– Ты что же, – тихо проговорила девушка ледяным тоном, – оставишь меня? Ты? Ты никогда меня не оставлял. Ты же мой…
Кто? Джо словно подался вперед, ища подсказок в изгибе её губ. Любовник? Любимый? Друг? Кто?
– …страж. Ключник. Тот, кто защитит мир от меня, меня – от мира. И ты покидаешь меня? Сейчас?!
Сердце сжалось, словно Шестипалая схватила его в горсть и пронзила, оставляя кровоточащие полукружья от ногтей.
– Это твой долг! – давила она, переходя на крик, – ты клялся! Ты обязан быть рядом! Разве я не могу уплыть с тобой?
– Не можешь.
Джолант сел и притянул её к себе за бедра, запрокинул голову, заглядывая в лицо, сведенное будто предсмертной мукой. Он старался говорить твердо, ласково, спокойно:
– Я бы никогда не бросил тебя. И не бросаю. Я вернусь, но мне нужно исполнить свой долг. И я больше не ключник, Чонса. Не понимаешь? Ты свободна. И можешь делать всё, что хочешь.
– Всё, что хочу, – повторила она за ним и мотнула головой, оттолкнулась от плеч, сделала несколько шагов назад, споткнулась, упала, поджала колени, всхлипнула раненным зверем. Джо взметнулся, хотел было ринуться к ней, но девушка закричала: – Но я не знаю, чего хочу! Хоть кто-то меня спрашивал об этом? Черт, вы со сраным Броком даже ни разу в таверне не спросили, что я хочу! Ни разу! А теперь ты бросаешь меня здесь, в этом проклятом месте, так далеко от дома… Разрушенного дома! И говоришь делать, что хочу?!
Джо не знал, что ответить. В дверь постучали настойчивее. Судя по звуку – оголовьем меча.
– Иди, – шикнула малефика сквозь зубы, – пшел прочь. Чего сейчас я точно НЕ хочу – видеть твою смазливую тупую морду. Уходи! Прочь! Оставь меня, как все сделали. Ведь долг всегда важнее, да?
Вздох. Шорох простыней. Ремни. Перевязь. Закрепить протез защелками, натянуть поверх штанину. Один сапог. Джо поднялся из кровати и накинул на плечи лежащий в кресле у входа камзол. Он обернулся у дверей.
– Да, – сказал.
В закрывшуюся дверь разбилась ваза, а следом от крика полопались все стекла на этаже.
И тогда я за вас встану стеной,
Чтоб зло осилить и спасти ваши души, —
Моя речь будет вашими устами,
она решит судьбы мира,
Незыблемым столпом будет все то, что создадим!
И никто приказ наших уст не отменит.
Дорога. Запах лошадиного пота. Перебранка на шорском за спиной, где едут стражники Гвидо и сам медик. Трава, такая высокая, что щекочет голые икры. Неудобная шнуровка на льняном платье, выкрашенном в ляпис-лазури. Привкус дыма, означающего домашний очаг. Вот-вот она услышит собачий лай и меканье овец.
До Ан-Шу оставалось меньше дня пути. Путешествие туда – это маленькое желание свободной женщины до того, как она примет решение, вот так это было спрошено у Гвидо, и он, конечно, согласился. Да так быстро, что малефика пожалела, что не потребовала сразу паланкин, украшенный павлиньими перьями.
