Чонса взялась за голову. Размеры случившейся трагедии не поддавались её пониманию. Все, что она знала и любила, теперь будет предано забвению. Тёмные времена Инквизиции вернулись. И даже хуже, ведь до Инквизиции малефики были простыми людьми со способностями, они умели жить свободно, но вот уже много поколений их держали на привязи, и они не знали ничего иного, кроме приказов. Любое неповиновение каралось судом, обвинением в безумии, и далее пожизненным заключением в монастыре, но вернее – смертью. У обитателей малефикорума не было ни своих средств на существование, ни понимания, что значит «жить».
Их не любили раньше, но теперь… Чонса вдруг вспомнила насмешливый и добрый голос Феликса, когда тот говорил ей о приросте рождаемости малефиков, и, как он сказал? «Мы не спешим кидать младенцев в огонь»?
Что ж, времена изменились. Воистину Тито был безумцем. Но кто теперь мог его остановить?
– Но как же король, – слабо застонала она, пытаясь защититься от правды, – как же палата лордов… Дома Великих!
– Последний в роде Мэлрудов погиб вместе с супругой. Феликс из рода Лорканов не оставил после себя отпрысков. За сим наследие Высоких домов осталось в прошлом. Единственная оставшаяся в живых – светлейшая Дебора, юное дитя, что осталась от брака Калахана и Агаты.
Феликс был из рода Лоркана. У Чонсы сладко защемило в груди от мысли, что он назвал её ребенка именем своего предка.
– Ты врешь мне!
– Зачем мне врать?
– Не знаю. Врешь! Ты врешь!
– Я пришел и сказал: я убью тебя, а после убью Джоланта, и отступника-Гвидо тоже убью. Я сказал тебе цель своего визита. Зачем мне врать?
– Но как же народ Бринмора?! Неужели он рад такому произволу?
– Бринмор считает колдовство причиной конца света и прихода демонов. Я видел своими глазами по пути в Нино, как вешали отроков с даром, и то было до указа Его Святейшества. Самосуд уже вынес вердикт, и народ будет рад избавиться от нас… Я лишь хочу сказать, что рад убить тебя. Ведь ты не познаешь того, что грядет. Я за тебя оплачу наше племя перед тем, как завершить свой путь.
Он вскинул кинжал. Время пришло. Бороться или умереть? Осталась ли хотя бы одна причина жить, если все, что ей сказали – правда? Для размышлений не было времени. Она метнулась вперед, перехватывая занесенную руку. Церковник откинул её, как медведь тощего волка.
– Почему ты борешься? – все так же тоскливо проговорил он. – Разве ты не понимаешь, какое счастье тебе я собираюсь подарить? Сладость забвения! Я убью тебя милостиво, ты не почувствуешь боли. И всё закончится. Всё это горе завершится для тебя.
– Фанатик! – зашипела Чонса, готовя ноги к броску. – Ты – проклятый слуга проклятого Тито! Никогда я не приму смерть из рук этого изверга или его сторонников!
Церковник кинулся вперед. Быстрый! Чонса, проклиная неудобное платье – к балкону, чтоб, развернувшись, столкнуть с него обидчика, стоит ему сделать неверный шаг. К черту, решила она. Принять свою судьбу? Ну нет! Сражаться! Не за свою жизнь, так в качестве мести за Феликса. Не за него, так ради Джоланта и его несносного брата, который почему-то все равно хочет спасти этот прогнивший мир.
– Если ты прыгнешь, – не так понял её малефик, – то умирать будешь долго. Это глупо. Дай я.
– Пошел к черту! – закричала Чонса и добавила пару слов покрепче.
Убийца прыгнул вперед, держа перед собой костяной кинжал. Чонса стояла, готовясь шагнуть в сторону в последний момент и подтолкнуть засранца в падение, но вдруг крестоносец задержал шаг. Он повернулся на странный стук за долю секунды до того, как Чонса услышала шаг Джоланта. Один бросок – и сквозь прорезь в виде креста на вскрике брызнуло алым. Клинок попал в расстегнутое сочленение между шлемом и доспехом, и Шестипалая слышала, как булькает в разверзнутой глотке кровь, мешаясь с воздухом и слюной в розовую пену. Она испачкала вначале нагрудник, потом тунику с ключом, затем край плаща, который беспомощно поднял к гортани малефик на службе Тито.
Чонса выхватила его кинжал из ослабевших рук и завершила мучения несчастного фанатика, поддев клинок под нагрудник вверх, и, кажется, достигла сердца. Глупец обещал ей быструю смерть. Это было благородно. Он издал свистящий выдох, словно ветер подул в свирель, и замолк.
– Ты цела?! – Джо тут же схватил её за плечи. Его испуг был понятен: Чонсу трясло так, что из рук выпал кинжал, она стояла бледная и с каплями чужой крови на лице.
Чонса уткнулась ему в грудь, обняла руками за шею. Когда он сцепил ладони замком за её спиной, спрятав в ножны меч, она уже перестала дрожать.
– Бринмор, – проговорила она, язык пьяно заплетался, – теперь принадлежит Тито. И он… Он убьет всех.
– Кто он? Что он сказал тебе?
В спальню вбежала стража. Гвидо был с ними, напуганный и злой, пустился ругаться на шорском, Чонса угадывала отдельные слова – что-то про «защиту», «ублюдков» и «выпороть».
– Он… он слуга Тито. Малефик, но слуга Тито! Хотел убить меня, тебя, Гвидо… Из милосердия? – Чонса засмеялась, икнула, закрыла рот ладонью.
