Голова гудела. Во рту стоял лимонный вкус мяты, от которого становилось немного лучше, но всё равно ему захотелось побыть одному и подумать о своем поведении. Стыдно. Напился, как… Как отец.
Стыдно!
Чтобы отвлечься, он спросил:
– Тебе снится Нино?
Плохая тема, чтобы начинать с неё день. Жаль только, что спросонок и с похмелья Джо не был мастером дипломатии, как, впрочем, и всегда. Чонса увела взгляд от его лица.
– И Нино тоже. Там… Много всего произошло. Может, и правы церковники, что держат нас на привязи, как собак? Я видела, что натворил Лукас. И видела, как Дани жрал ту тварь, и это так… не по-человечески.
– Не говори такого. – Следуя порыву, Джо сжал её руку, теребящую завязки на груди.
Чонса подняла зелёные ведьминские глаза, изогнула бровь.
– Никак ты жалеешь меня, Колючка?
Но у Джо не было жалости, только горечь внутри, едкая, она испепеляла его, будто желчь глотку. Если что-то он и начал понимать на этом этапе долгого и утомительного путешествия, то только то, что мир совсем не такой, как ему говорили. Церковь действует вместе с культом, чтобы переломить государства под себя и возвыситься над их руинами. Святые реликвии оказываются костями несчастных малефиков, замученных до смерти силой, что они неспособны сдержать. Его родной брат режет плоть на живую и ставит над людьми эксперименты, которые работают, но ценой чего? Добрый Король – просто разочарование, из-за наговоров и чувства мести развязавший войну против могущественной Империи. И даже сам Бог и пророк Его – всего лишь один лик из многих-многих божков древности, о которых они позабыли.
И сам он тоже не оправдал собственных ожиданий, мечтал стать доблестным рыцарем, а теперь некому служить, кроме как себе, и некого защищать, кроме неё. Во что теперь верить? Кого – жалеть?
– Я позову слуг, – отвернулся Джолант и потянулся за протезом. Это он его снял или малефика?
Чонса не пустила. Она взяла его за запястье, вокруг которого был обмотан ошейник её дурацкого пса из Ан-Шу.
– Что это?
Внезапное смущение ударило его по щекам, и те запылали. Он попытался закрыть рукавом исподней рубахи свое сокровище, но Чонса за руку притянула запястье к самому носу и всмотрелась в хитрую вязь на ткани.
– Это все, что осталось от тебя… Когда ты сбежала.
– Это же ошейник Миндаля! И ты сохранил его? Зачем?
Ну вот и как объяснить? Он еле разжал сошедшиеся до желваков челюсти:
– Чтобы ты была рядом. Если надо – забери.
Чонса изумленно вскинула на него глаза и покачала головой. Чистые волосы, в утренних солнечных лучах казавшиеся совсем золотыми, упали на лоб.
– Оставь, – сказала она, – тебе идет.
И прежде, чем Джо успел обидеться, она добавила:
– Спасибо тебе… Что рядом.
Джолант нервно усмехнулся, а девушка вдруг робко и быстро коснулась его руки губами. Поцелуй был клеймением, вот как это ощущалось, словно раскалили печатку и приложили к мясу над большим пальцем, или иглой с чернилами пробили кожу. Чонса не поднимала ресниц, они дрожали, и это было совершенно невыносимо.
Быстро, пока не передумал, он обнял девичье лицо ладонями. Там, где пальцы легко погладили её нижние веки, стало мокро. Поцелуй тоже был внезапным и неловким, не длиннее его прерывистого выдоха.
Наверно, Джо не следовало этого делать. Вот-вот малефика встрепенется, придет в себя и отшутится, скажет что-то про то, что могло стрельнуть ему в голову, спошлит и всё испортит, или же просто откинет его ласки прочь вместе с руками. Но девушка тихонько вздохнула и обняла ключника за шею. Ответила на поцелуй, коснулась его голой спины под рубашкой и пробежала вверх до лопаток, рождая мурашки на смуглой коже.
– Ты такой тёплый… – прошептала она, – такой живой.
Как ундина, она утянула Джоланта в глубины кровати, затем в мелиссовый влажный поцелуй, и следом – в себя. Ему мешалось увечье, ни на колено встать, ни опереться, от этого в стыде лицо горело, и, заметив смущение, девушка сама скинула платье, аккуратно стянув с поврежденного плеча, толкнула Джоланта в грудь, и это был тот же жест, когда «тебе такое не по зубам», то же самое, что «ты бы это запомнил».
Только на сей раз Чонса была восхитительно голой, и он не мог налюбоваться на тонкость её ключиц и то, что пряталось под слоями одежды: маленькие, как раз под его ладони, груди, плоский белоснежный живот, круто расходящиеся жилистые бедра, когда она обняла мужские бока коленями и оседлала. Джо захлебывался в восторге, целуя, наконец, рыжие веснушки на острых плечах.
Всё его тело сводила сладкая истома, похожая на боль самого приятного рода там, куда попадали рожденные толчками искры. Скрипела кровать, грешно и громко, но Джо было плевать – он слышал только Чонсу, и, о, какие звуки срывались с её губ! Сладкие, томные, тягучие, такие сладкие, он вылизывал от них её рот, чувствовал вибрацию на своем языке, и это сводило его с ума. Джолант спрятал глухой жалобный стон в её плече, дернулся, их тела пронзила одна и та же судорога, и постепенно стихла, сменившись сбившимся дыханием и изнеженной дрожью двух разгоряченных молодых тел.
– Чонса, я…
– Больше не девственник?
