Джо ткнулся в её грудь лбом и тихо рассмеялся. Давно он не смеялся.
Это он не забудет, вот уж точно.
Чонса еще спала, все такая же безупречно голая и вымотанная, когда Джолант тихо поднялся с кровати и, нацепив первые попавшиеся штаны, рубаху и неизменный протез, выскользнул из комнаты. Страшно хотелось есть. Удивительно, но от похмелья не осталось и следа, если не считать это щекотное чувство в животе, чем-то напоминающее счастье. В этот скорбный час и в это смутное время он наконец обрел то, что желал. И жизнь казалась чуточку сноснее.
Глубокая ночь выгнала из коридоров даже самых угодливых слуг. Раньше в такое время Джо ходил бесшумно, ловкий, как кошачья тень, а теперь все его попытки скрытности сводились к тому, чтобы ставить протез на мягкий ковер и глушить в ворсе клацающий удар шага.
Кухня находилась на первом этаже огромного особняка Гвидо, и прежде, чем Джо добрался до кладовки, он одержал победу над идущей полукругом лестницей и каждой ступенью по отдельности. Отчего от этой проклятой деревяшки болью стреляет в спину? Джо постоял, перевел дыхание и толкнул дверь в кладовку, где было прохладно, темно и пахло копченой грудинкой. Поднос нашелся на столе, от снеди ломились шкафы, никто не заметит, если Джо выкрадет половину буханки хлеба, початый горшочек топленого масла, меда и пару кусков солонины. И винограда для Чонсы, конечно. Девушки же любят сладкое.
Он повернулся, попутно жуя кусок свежего сыра, и замер, пойманный с поличным. В дверях стоял Гвидо с неизменной улыбкой на бледном лице.
– Мы уже хотели рассылать розыскные листы, – сказал он, – объявлять о пропаже.
– Преувеличиваешь, – проурчал Джолант, спешно прожевывая. Гвидо прошел на кухню, сунулся в один из шкафов и достал кувшин, зачерпнул из бочки бродящий яблочный сок и нагрузил им поднос своего брата.
– Ешь за двоих, – заметил он, – могу тебя поздравить? Неприступная крепость пала? Ворота приподнялись?
– Заткнись, Гвидо.
Джо покраснел и разозлился. Он попытался протиснуться мимо брата, и тот сжал его плечо.
– Я рад за тебя. Но не забывай…
– Что не забывать?
– Тебе уготована другая участь. А у малефики иная судьба.
– Я еще ни на что не соглашался, – огрызнулся Джолант.
Злость охладилась, стала льдом в его венах. «Другая участь», о которой он пока опасался думать, но думал, конечно, особенно покидая Нино и напиваясь вдрызг в кабинете Гвидо… Эта участь пугала его до чертей. Одно дело задирать нос, говоря про себя: я сын короля, я племянник императора, а совсем другое – принять значение этого родства.
А ситуация была такова: у Бринмора не было короля. Тито всё забрал себе. Джолант был сыном Мэлруда, и, что немаловажно – половозрелым мужчиной, как он доказал себе с самого утра. Однако же, как ребенок, он закрывал на это глаза, не позволяя думать о своем будущем дальше вечера, где голая Чонса ест виноград, а он любуется её ямочками выше попки.
Джоланту было двадцать два. Он хотел любви и устал от служения, а участью короля была служба своему народу. Жаль, Калахан забыл про это.
Гвидо повернулся вслед Джоланту, идущему наверх, и грустный голос брата лег на его спину плетьми:
– В такие времена у вершителей судеб нет роскоши своего мнения. Только мужество принять решение.
Джолант ускорил шаг.
Спальня – это убежище. Для Джоланта – от ответственности, которую он не был готов принять, тяжко обдумывая своё положение. Для Чонсы – от демонов ночи, собственного безумия, страха двигаться дальше. Но пока они обнимались, целовались, улыбались, им как-то удавалось немного развеять тревоги друг друга. Так прошла неделя.
Джолант делал вид, что не замечает, как любой серьезный разговор с Чонсой оборачивается сексом.
Чонса делала вид, что не замечает, как Джолант оттаскивает её прочь, стоит рядом появиться Гвидо.
Оба игнорировали странных гостей, приходящих в дом Гвидо под покровом ночи. То, что слуг стало меньше, а стражи – больше. То, что выйти в город им позволялось только в сопровождении без малого дюжины шорцев.
Не видеть, не слышать, не говорить о плохом. Есть только поцелуи, ласковые слова и наслаждение в жаждущих любви телах. И больше ничего: ни конца мира, ни войны, ни монстров, способных уничтожить города и пожрать его жителей по щелчку пальцев безумца. Они будто погрузились в полнейшее безвременье.
С каждым днем Гвидо становился мрачнее. Если у него случался разговор с братом, то заканчивался он криком.
Пока не случилась та ночь.
Гвидо чудом убедил Джоланта покинуть Чонсу. Поклялся на крови: не тронет он его драгоценную малефику, с неё и волос не упадет.
– Разве ты не хочешь увидеть Летний дворец? То место, где был рожден? И где шпионы вероломно убили твою мать?
Очевидно, Джоланту не нравился смысл этих слов. Он видел за ними двойное дно: открыть глаза так или иначе, не разговорами, но возвращением к истокам, напомнить ему, откуда все началось. Однако интерес оказался сильнее опасений. Гвидо и Чонса стояли на балконе молча, глядя, как Джолант пускает скакуна шагом, а за ним тянется маленькая конница охраны.
