Они поскакали дальше, объехав на безопасном расстоянии яму. Их маршрут пересекли ещё несколько пылевых дорожек, и только на одной следы казались человеческими. Точно сказать было сложно, но выглядело так, будто все следы вели в направлении, прямо противоположном тому, которое избрал Калам.
Примерно через тысячу шагов они выбрались на засыпанную пеплом дорогу. Как и машины в яме, она была шириной в шесть саженей. Пепел клубился в воздухе над мостовой, так что её трудно было разглядеть, но крутые насыпи по краям не осели. Калам спешился, привязал длинную, тонкую верёвку к луке седла, а затем, держась за другой конец, начал спускаться. К своему удивлению, он не проваливался в пепел насыпи. Подошвы заскрипели. Насыпь каким-то образом стала твёрдой. И достаточно пологой, чтобы прошли кони.
Убийца посмотрел на остальных.
— Эта дорога может нас повести в том направлении, в котором мы двигались — более или менее. Предлагаю ехать по ней — так быстрей будет.
— Куда быстрее доберёмся в никуда, — фыркнула Минала.
Калам ухмыльнулся.
Когда все свели вниз своих лошадей, капитан заговорил:
— Может, ненадолго разобьём тут лагерь? Нас не видно, и воздух чуть-чуть почище.
— И прохладней, — добавила Сэльва, обнявшая своих слишком уж тихих детей.
— Ладно, — согласился убийца.
Бурдюки с водой для коней стали зловеще лёгкими — животные, конечно, протянут несколько дней на одном корме, но будут сильно страдать.
— Не могу сказать, что это место меня сильно бодрит, — заметил за едой Кенеб.
Калам хмыкнул, его обрадовало возвращение чувства юмора капитана.
— Подмести тут не мешало бы, — согласился он.
— Ага. А я-то, заметь, навидался пожаров на своём веку.
Минала ещё раз отпила воды и отложила бурдюк.
— С меня хватит, — заявила она, вставая. — Можете теперь спокойно болтать о погоде.
Оба проводили её взглядами, когда Минала ушла к своему одеялу. Сэльва упаковала оставшиеся припасы и увела детей.
— Я дежурю, — напомнил капитану Калам.
— Я не устал…
Убийца хохотнул.
— Ну ладно, устал. Все мы устали. Понимаешь, от пыли мы так храпим, что всю живность вокруг распугаем. Выходит, я просто лежу себе и пялюсь туда, где должно быть небо, а висит что-то вроде савана. Горло горит, лёгкие болят так, словно туда серной кислоты плеснули, глаза сухие, как забытый талисман. Мы толком не выспимся, пока не уберём отсюда свои бренные тела…
— Для этого нужно сначала отсюда выбраться.
Кенеб кивнул. Он покосился туда, откуда уже послышался храп, и заговорил тише.
— Есть идеи, когда это случится, капрал?
— Нет.
Капитан долго молчал, затем вздохнул.
— Так вышло, что ты скрестил клинки с Миналой. Это неудачный поворот для нашей маленькой семьи, верно?
Калам промолчал. Через некоторое время Кенеб продолжил:
— Полковник Трас хотел тихую, покорную жену — птичку, чтобы сидела на жёрдочке и по команде чирикала…
— Наблюдательностью он не отличался, да?
— Отличался упрямством. Всякую лошадку можно сломать, такая у него была философия. Этим-то он и решил заняться.
— А полковник был человек ловкий?
— Даже не слишком умный.
— А Минала — ловкая и умная. Худов дух, чем она думала?
Кенеб прищурился и посмотрел в глаза Каламу, будто тот что-то правильно понял. Затем пожал плечами.
— Она любит свою сестру.
Калам отвёл глаза с грустной усмешкой.
— Жизнь в офицерском корпусе — просто загляденье.
— Трас недолго собирался пробыть в нашем глухом гарнизоне. Посылал вестовых, плёл широкую сеть. Ему небось неделя оставалась до нового назначения, в самом центре.
— В Арэне.
— Да.
— Ты бы тогда получил пост командира гарнизона.
— И ещё десять империалов в месяц. Хватило бы на хороших учителей для Кесена и Ванеба вместо этого старого пьянчуги с дрожащими руками, который числился у нас в гарнизонных наставниках.
— Минала сломленной не выглядит, — заметил Калам.
— Она своё получила. Силовое исцеление полковнику очень пригодилось. Одно дело — избить кого-то до бесчувствия, а потом ждать месяц или больше, чтобы повторить упражнение. Совсем другое, когда взводный целитель тебе проигрался в кости, так что можешь кости ломать перед завтраком, а на следующее утро она уж готова для новой порции.
— А ты только бодро честь отдаёшь…
Кенеб вздрогнул и отвёл глаза.
