Пока Кубаба и Авраам препирались в свое удовольствие – так уж они на прощание раскланивались, – мы с Нурой отошли в сторону и устремили взгляд вдаль. Я думал о Маэле: где он? Удалось ли ему избежать гибели? Нура спросила меня сдавленным голосом, ткнув пальцем в груды развалин на горизонте:
– Ноам, ты уверен, что Нимрод там?
– Люди видели, как он упал. Он мелькнул на верхнем этаже. А затем был погребен под обломками Башни. Отныне он покоится под грудой кирпичей.
– А кое-кто утверждает, что он успел скрыться.
– Они слагают легенду. Вспомни, как рассказы изменили потоп, которому мы бросили вызов.
Она вздрогнула:
– Я предпочла бы, чтобы он спасся.
– Как? Неужели у тебя к Дереку есть хоть капля сочувствия?
Она пылко схватила меня за руку.
– Не о том речь, Ноам. Если Дереку удалось сбежать, он еще не знает о своем бессмертии. В нем живет страх, и он не считает себя всемогущим. Но если он погребен под обломками, он воскреснет. Я не знаю, сколько для этого потребуется времени, сколько займет месяцев, лет, веков, но однажды он непременно выберется оттуда живым и поймет, что смерти для него не существует. И тогда он станет чудовищем из чудовищ, самой страшной из живых тварей…
Она была права. Она серьезнее меня задумалась о будущем, о нас, обо всем человечестве – в силу странной выпавшей нам, всем троим, судьбы.
Кто-то похлопал меня по заду. Я обернулся. Кубаба обиженно пробурчала:
– Дорогуша, может, тебе плевать, но я ухожу. Предвижу, что мы больше не увидимся. Может, оно и к лучшему, ведь с тобой у меня связаны такие тяжкие воспоминания. Ну а ты, моя красавица, пойдешь за своим Барабамом. Можно я кое-что тебе шепну?
Нура поощрительно улыбнулась. Кубаба положила руку ей на живот.
– Ты не родишь, пока не станешь собой.
– Что?
Царица сурово буравила ее взглядом, не убирая руки:
– Ты не забеременеешь, пока ходишь под чужим именем. Авраам не сделает ребенка ни Саре, ни Сарре, потому что Сара – это не Сара, а Сарра – не Сарра. Маска препятствуют зачатию, ложь приводит к бесплодию. Ты дашь жизнь новому существу, когда назовешь себя Нурой.
Нура отпрянула. Кубаба кивнула на меня:
– С ним! Лишь он знает тебя как Нуру.
Она живо развернулась и обратилась к своим эфебам:
– Ну что, голубчики, вам плевать, что ваша царица изжарилась на солнце?
Слуги кинулись со всех ног услужить царице. Кубаба, что-то воркуя, обернулась к ослам.
Нура ошарашенно смотрела на меня. Мы воспользовались болтовней государыни, которая донимала прислужников:
– Дорогуша, ну-ка подсади меня на осла. Да нет, не ты! Не ты, дурень, а тот, с миленькими глазками и прелестными ушками. Эй, полегче! Или нет, вот так хорошо. Да. Вперед, дорогуша! Это я ослу. Вам не нравится, что я говорю ослу «дорогуша»?
И кортеж двинулся прочь, оглашая округу восторженными излияниями царицы.
Авраам дал нам знать, что его люди настроены поскорее расстаться с Бавелем.
Нура застыла. Она сомневалась, что хочет по-прежнему выступать в роли Сарры.
– Авраам ждет тебя, – шепнул я ей. – И Исаак.
В ее глазах замер безмолвный вопрос. Я настаивал:
– Иди.
Она все еще медлила. Я прикоснулся к ней, вдохнул ее пьянящий аромат и шепнул:
– После смерти возвращайся ко мне.
Ноам вышел из роскошного отеля, в котором Хасан забронировал ему номер, и сел в лимузин; служащий погрузил его багаж. Бесшумное податливое авто покатило по розовому гудрону, окаймленному глянцевыми пальмами и магнолиями с огромными цветами фарфоровой белизны. Ноама настигло чувство нереальности: миру угрожает смертельная опасность, фундаменталисты вот-вот захватят атомные электростанции, а безучастная и невозмутимая комедия роскоши продолжается как ни в чем не бывало.
Может, потому что он пишет мемуары о Месопотамии? Все здесь напоминает о чванливом городе Нимрода. Дубай воздвиг семьдесят небоскребов высотой больше двух сотен метров, и среди них вознесшийся на 828 метров Бурдж-Халифа: Бавель! На этой нескончаемой стройке рабочие из Пакистана и Индии вкалывают при пятидесятиградусной жаре в тяжелейших условиях, и чуть ли не дважды в неделю случаются самоубийства: Бавель! Сталкиваются множество наречий, неразбериха и путаница, хотя чаще прочих сквозь гам прорываются арабский и незамысловатый английский, окрашенный сотней акцентов: Бавель! Отодвигая пустыню, бросая вызов засушливому климату, освежая воздух, здесь создают искусственные архипелаги из песка, начерпанного в Персидском заливе, и воздвигают гигантский приморский курорт близ колоссального канала: Бавель! Торговые центры, эти культовые сооружения нашего времени, состязаются в роскоши: Бавель! Выше, просторней, богаче… Всякий рекорд таит в себе крушение, мера становится чрезмерностью, излишеством, попирающим свой эталон: Бавель!
Приручены здесь даже запахи. В отеле люкс Ноам вдыхал озадачивший его аромат сандала: обычно источником запаха бывает определенная точка, он распространяется и теряет свою интенсивность; но тут Ноам не мог обнаружить источника: ровный аромат тек и проникал повсюду, внушая негу и сладострастие.
