Плюнув на вытоптанную землю база, войсковой старшина пошел на выход, тяжко ступая подкованными сапогами. У ворот остановился.
– Погодь… Сказать забыл. Ты Слепцова помнишь? Слепцова Михаила. С твоей кубыть станицы, с Вешенской.
– И что?
– Убили казака. Конвой вел. Ну, бывай. Добре тебе отпахаться…
На улице глухо заворчал дизель, выскочившие по ранью казачата восторженно перекрикивались, глядя на машину войскового старшины – но Григорию было не до этого Присев прямо у стены, на землю, он долго сидел, тупо смотря перед собой и что-то говоря на непонятном никому в станице, гортанном, с орлиным клекотом, наречье…
Отпахаться он так и не отпахался на сегодня.
Вспахать намеревался много, гектаров тридцать – но солнце клонилось уже к закату, а вспахал едва десять. Жгло в груди, давило, весь свет не мил был. То и дело останавливался, садился прямо у трактора – и думал, думал, думал.
Век бы не думать таких дум.
Мишка остался. Они были соседями, с детства вместе во всем. Потом только армия разделила, Мишка – в семнадцатый полк, в Баклановский, а его в танковый полк. Ну а там рассудили – раз казак, значит – в моторизованную разведку. Тогда еще ни танков толковых не было, ни тактики их применения – все на ходу при придумывали. Дали им танкетку – смех один, с одним крупнокалиберным пулеметом и без рации. И что это за танкетка? Как разведку то вести, если рации нет. А так и вести – выскакивать на танковую колонну противника и погибать с честью. Остальные услышат, что бой идет, мабуть сориентируются.
Конечно, погибать никому не хотелось, придумывали много чего. Потом и рации появились, пересели с гусеничной тяги на колесную – бронеавтомобили появились. Они тише идут и пушка там – уже посолиднее, тридцать семь миллиметров. Он уже не застал такие, уходил со службы. Сейчас, говорят связь с каждым танком есть, раньше и с командирским то не было.
А Мишка отслужил в кавалерийской разведке, Георгия второй степени получил, за что не рассказывал. А как срочную отломал – на Востоке же и остался, еще и друга своего сманил. Как послушаешь его, уши развесишь. А получилось… как получилось! Когда в Карсе на станции сошел кипятка набрать – станцию из миномета муртазаки накрыли. До сих пор вспомнить страшно, что было. Несущие лошади, горящий на путях вагон, истошные вопли, крови на перроне – попали, таки суки, в самый перрон попали…
Как же он сподобился то…опытный казачина был, осторожный, хитрый. Не расставался с оружием, не рисковал особо – но и не отсиживался. За его голову одно время муртазаки тысячу золотых давали… впрочем, тогда за них за многих за головы золотые сулили. Уж очень они муртазакам да шейхам местным крови попили.
Конвой вел…
И все равно непонятно. Конвой ведут – там же не в одиночку, там казаков – с полусотню, при пулеметах, при броне. Двадцать лет ведь воюем с лишком, уж чего-чего – а колонны то гонять научились за это время. Мишка и сам – двадцать с лишком лет на Востоке и срочную там же служил, и потом дослуживать остался. Как же его побили, вместе со всеми?
Вот тебе и житуха. Жил казак – и нет казака. Сколько могил таких на Востоке, сколько русских костей по пустыням да дорогам – непогребенными лежит?
Злобно сплюнув, пнув ногой подвернувшийся ком земли – так что он в прах обратился – Григорий злобно рванул веревку, заводя трактор. Надо домой ехать, какая к чертям пахота, и так тошно без пахоты. Полежишь, холодненького молока попьешь – может очунеешься[69]…
Трактор чертом попер из борозды, пошел по целине. По левую руку, спокойно и величаво катил свои воды к далеким морям Дон…
Трактор он до дому не довел – сломалось что-то. Так и бросил у поля в борозде – не уведут, тем более что сломанный. Так все бросил – и пошел к куреням, выбравшись на дорогу и отмахивая, как в армии рукой. Заорать бы, взреветь дурниной, вырвать из себя зазубренный осколок боли, поселившийся незваным гостем в груди – да не дает что-то. И слез нету, сухи щеки – потому что не плачут казаки, казаки – мстят. На том и держатся…
У самой станицы на дороге попалась Грачиха – старая, схоронившая своего казака уж десять лет назад казачка вдова. Острая на язык и злая. Откуда шла – не пойми, с мешком каким-то. Разговаривать с ней у Григория не было никакого желания – а вот Грачиха никак язык свой не прикустит
– Здорово дневал, сосед… – издалека начала она
– И вам здоровья – буркнул Григорий, попирая вытоптанными чувяками пробуждающуюся от мерзлого сна жирную донскую землю.
– А смурной что какой? Ажник дурно делается, коль смотришь на тебя.
– Так и не смотри, коли дурнеет. Я не девка на выданье, чтоб смотрели на меня.
Грачиха покачала головой
– Вот смотрю я на тебя сосед, и все думу думаю. Надо было тебе казачку в жены брать, нашу – а то как жил сычом, так и живешь…
– Цыть, дура баба! – крикнул Григорий – учить меня! Иди куда шла пока плеткой – да ума не вложил.
– И пойду! А ты подумай за слова то мои, подумай! Тебе жить! – крикнула Грачиха, прибавляя ходу
– От дура баба… – потерянно проговорил Григорий
