Дирфион был облачен в панцирь из эльфийского серебра, именуемого мифрилом, и панцирь его был чудесно украшен чеканным узором "летящий лебедь", а кольчуга была двойного плетения в стиле "струя водопада". Высок он был ростом и широк в плечах, как не всякий Древний бывает. Лицо его белизной превосходило молодую луну, и казалось, свет от него исходит. Серебряными были волосы его, а глаза — как обжигающий лед горных ледников Хаэлгиры. На щите его изображен был лебедь — символ эльфийских правителей, и вооружен был витязь копьем с наконечником в виде ивового листа и клинком, разрубающим сталь. Клинок его носил имя Агларос, Рассветный Луч, и больше был подобен косе, чем мечу, на длинной рукояти, с широким лезвием в виде побега остролиста. Не знал промаха этот клинок, и удар его был неотвратим, как удар самой судьбы. Белым был скакун его, да только не конь был под его седлом, а трехлетний единорог с посеребренным рогом, и сам этот рог был подобен острейшему клинку.
Ашурран же была с ним несходна во всем. По своему обыкновению была она облачена в вороненые доспехи, украшенные лишь шрамами от клинков, и кольчугу из колец меньше глаза саранчи. Не признавала она иных украшений для битвы, кроме звериных шкур, добытых собственной рукой. Среди прочих предпочитала она шкуру барса — будто черные фиалки на белом поле. Черным был ее верлонский скакун с атласными боками, выносливый и сильный, такой же яростный, как его наездница. В гуще битвы скалился он и кусал лошадей и людей без разбору, нагоняя страх на противников, и лягался, если враг подходил сзади. Как живая, обнажала клыки золотая голова льва на ее щите, и не было ни царапины на его блестящей поверхности, ибо отличался он невероятной прочностью. Смуглым было лицо ее в прорези шлема, и глаза сверкали, как драгоценный сапфир, как море перед ураганом. А косы уложены были вокруг головы, и не видно было их под шлемом, и если не знать, не догадаешься, что перед тобой женщина, ибо не отличалась она стройностью стана, изяществом членов и легкостью движений. Была она вооружена копьем, добытым в логове демона из Цинзу, и острой изогнутой саблей, какую в битве предпочитали аррианки.
Ашурран и Дирфион сошлись в поединке, словно черный коршун и ясный сокол; словно темная ночь и светлый день; словно грозовая туча и ослепительная молния; словно огонь и лед, словно скала и волна, словно гранит и алмаз. Земля Юнана не видела еще подобного поединка! Ударили воины друг друга копьями в щит, и копья сломались от силы удара, а сами всадники едва удержались, чтобы не вылететь из седла. Бросив бесполезные обломки, скрестили они мечи и загарцевали на месте, обмениваясь ударами. Черный жеребец Ашурран, почуяв эльфийского единорога, хрипел и бил копытом, а единорог склонял голову и пытался пронзить его витым рогом.
Улучив мгновение, нанес Дирфион рубящий удар сверху вниз, вложив в него всю свою силу и боевую магию эльфов. Успела воительница подставить щит, и раскололся щит ее пополам, и навеки замолчала голова золотого зверя, в стольких сражениях ее защищавшая. Нечему было остановить клинок Дирфиона, и рассек он левую руку Ашурран до самой кости. Хлынула кровь воительницы ручьем, пятная чепрак коня.
"Не встречалось мне прежде столь сильного противника, — помыслила Ашурран. — Следует быстрее закончить бой, иначе я истеку кровью". Напала она на эльфийского витязя с удвоенной яростью. Однако все ее атаки разбивались об его силу, как прибой о скалистый берег.
Ударив рогом, скакун Дирфиона распорол жеребцу Ашурран шею. Зашатался конь, заржал жалобно, и колени его подогнулись. Но успела Ашурран ударить единорога в бок острием сабли, и оба витязя остались пешими. Спрыгнули они за землю и продолжили бой. Тяжко пришлось Ашурран, ибо ранена она была и сражением долгим измучена. С каждым мгновением утекали ее силы, и глаза застилал туман. Но все же держалась она непоколебимо, как пламя свечи в безветренную погоду, и ранила дважды своего противника — в плечо и висок. Хотя раны были неопасными, все же была Ашурран первой и последней из смертных, кто увидел цвет крови Дирфиона, эльфийского витязя.
Как ни старалась воительница, не хватало ей сил вызвать свое исконное умение — заставить меч запылать огнем, ибо перед лицом смерти покинула ее ненависть и ярость битвы, и спокойствие снизошло на душу ее, и готовилась она свидеться в загробном царстве со своими славными предками. Лишь одно волновало ее в тот миг — умереть, не запятнав своей чести, чтобы достойной стать праматерей своих аррианских.
