К тому же, здесь ещё не окончательно изжит романтический взгляд на допустимость риска ради науки — не то, что в оставленном мной двадцать первом веке. Там любое мероприятие, связанное хотя бы с малейшей опасностью обкладывается таким количеством ограничений и требований, что либо теряет смысл, либо становится настолько затратным, что проще от него отказаться, заменив реальные, «живые» действия компьютерным моделированием. Здесь не так — в почёте «Девять дней одного года», физики, полярники и акванавты, готовые рисковать собой и другими ради научного прогресса и светлого будущего человечества. И, конечно, работники Внеземелья — и в их числе мы трое, — располагаются в этом списке на почётной первой строчке.
Так что предсказать результат дискуссии было нетрудно. К чести нашего артековского вожатого стоит отметить — сдался он далеко не сразу…
— Ты хоть осознаёшь, что предлагаешь? Леонов, как узнает, что мы сунулись в Дыру — оторвёт головы всем троим, начиная с меня, как со старшего. А потом добьётся, чтобы нам навсегда запретили работать во Внеземелье!
Тёмный светофильтр, защищающий лицо от отражённого ледоритом света, надёжно скрывал его и от наших взоров. Возможно, подумал я, Дима нарочно его опустил, предвидя эмоциональную дискуссию — ведь реальной необходимости в такой мере предосторожности здесь, в скольких-то там миллиардах километров от Солнца нет. Что ж, даже если и так –воображение у меня достаточно богатое, чтобы дорисовать картину во всех подробностях…
Леднёв, в отличие от Димы, опускать светофильтр не стал.
— Не трусь, с Алексеем Архиповичем я сам поговорю, ничего он тебе не сделает!
— Ты договоришься, так я и поверил! — огрызнулся Дима, явно задетый походя брошенным обвинением в трусости. — Так же, как договаривался насчёт этого полёта?
Тут он был прав. Валера потратил уйму времени и нервов, уговаривая начальника станции позволить ему принять участие в вылазке за льдом. Леонов не соглашался ни в какую, обозвал просителя безответственным авантюристом, пригрозил отстранить от работы и упечь в каюту под домашний арест. И уступил только когда я предъявил инструкцию по эксплуатации новых буксировщиков — конкретно тот её пункт, что прямо разрешал транспортировку пассажира в скафандре на внешнем подвесе и в условиях слабого тяготения. На Энцеладе оно как раз такое и есть — всего сто одиннадцать десятитысячных «же», недаром пришлось подтягиваться к его поверхности лебёдками и крепить буксировщики загнанными глубоко в лёд якорями.
— А откуда Леонов вообще узнает, что мы туда спускались? — вкрадчиво осведомился астрофизик. — Связь мы отключим, радары Лагранжа' этот край Дыры едва-едва цепляют. А чтобы уж наверняка — дождёмся, когда станция на очередном витке уйдёт за горизонт, тогда и начнём…
— Собираешься ему врать?
— Не врать, а умолчать! Я просмотрел ваши отчёты о спусках на Энцелад — составлено формально, в самых общих деталях, без подробностей. Вот и мы так же поступим. Конечно, если прямо спросит — придётся всё рассказать, но с чего бы он стал спрашивать?
— Соглашайся, Дим, чего уж там… — встрял я. — Валера прав: если поставить датчики поближе к «зеркалу», в глубине колодца, на стенках, то они наверняка дадут больше данных. А то и засекут что-то, чего с поверхности вообще не обнаружить!
— Точно! — подхватил Леднёв, воодушевлённый поддержкой. — Хотя бы метров на сто спуститься — уже польза для дела, а оно у нас, между прочим, общее!
Дима помолчал, видимо, подыскивая аргументы.
— Вот вы говорите — данные будут другими, верно? Но ведь и Гарнье заметит, что показания датчиков разнятся и сразузаподозрит неладное!
— Не заподозрит. Я настрою эти датчики на отдельный радиоканал, а Гарнье скажу, что мы их разбили в процессе установки.
— Авантюра это всё. — проворчал Дима. — Вот увидите, мы об этом ещё пожалеем!
…Готов сдаться? Что ж, будем ковать железо, пока горячо…
— Да ладно тебе! — я похлопал по плечу его «Кондора» — Вспомни, как отмазывал Юрку с американцами в Пушкинском Гроте! Тогда тоже ведь мог нарваться на неприятности, да ещё какие…
— Ну, ты и сравнил! — Дима аж поперхнулся. — То Артек, а то спутник Сатурна!
— Те же уши, только в профиль. И потом — вот печёнкой чую, неспроста Валерка не доверяет Гарнье. Он мне на 'Ловелле сразу не понравился…
О том, что неприязнь к французу была вызвана, в том числе, банальной ревностью (тогда мне сдуру примерещилось, что за Юлькиным отношением к французу кроется нечто большее, нежели восхищение им, как учёным) я, разумеется, умолчал.
— Ладно, пёс с вами! — Дима махнул рукой. — Только три условия: во-первых, отключаем связь, даже в ИК-диапазоне, переговариваться будем фонарями, морзянкой. Второе: ближе, чем на тридцать… нет, даже на пятьдесят метров к «зеркалу» не приближаемся. И третье: «омары» будут сцеплены тросом. Если почую что-то неладное — дам полную тягу, и гори ваши датчики синим пламенем!
