Нет времени. Проще опереться на готовые элементы усилить их металлорастительными волокнами. Теперь воздушные мешки. И сердце, разумеется. В прежнем виде они бы тут минуты не продержались...
— ОСОЗНАВАЙ, ЧУЖОЙ. ВОТ ТАК И ВОТ ТАК...
— ПОНИМАЮ. ОТЛИЧНЫЙ ПРИЕМ...
Янд переформировывал тело Пэнтелла: исправлял, укреплял, где-то убирал бесполезный орган, где-то добавлял воздушный мешок или новую железу... Теменной глаз, бездействующий глубоко в мозгу, был перестроен для восприятия радиоволн, связан с нужными нервными центрами; кости позвоночника были искусственно упрочены, брыжейка перестроена для оптимального функционирования.
Считывая информацию с генов, древомозг разом корректировал и записывал ее заново.
Когда процесс закончился и разум пришельца усвоил все, что наблюдал, янд сделал паузу.
— ТЕПЕРЬ ВСЕ.
— Я ГОТОВ ПЕРЕДАТЬ УПРАВЛЕНИЕ СОЗНАНИЮ.
— ПОМНИ ОБЕЩАНИЕ.
— ПОМНЮ.
Мозг янда стал отключаться от чужого организма. Веление инстинкта исполнено, теперь можно позволить себе отдохнуть — до конца.
— ПОДОЖДИ, ЯНД! ЕСТЬ ИДЕЯ...
— Две недели с тобой летим и еще четырнадцать лететь будем, — вздохнул Голт. — Может, расскажешь все- таки, что там у вас вышло?
— Как Молпри? — спросил Пэнтелл.
— Нормально. Кости срастаются, да ты ему не так много и сломал.
— В той книге неправильно написано про споры янда. Сами по себе они не могут перестроить носителя...
— Что перестроить?
— Животное-носителя. У него действительно улучается здоровье и удлиняется срок жизни, но это делает само дерево в процессе размножения — обеспечивает спорам хорошие условия.
— Так что — оно тебя?..
— Мы с ним заключили договор. Янд мне дал вот это. — Пэнтелл надавил пальцем на переборку, в металле осталась вмятина. — Ну и еще некоторые вещи. А я стал носителем для его спор.
Голт подобрался.
— И тебе ничего? Таскать в себе паразитов...
— Это договор на равных. Споры микроскопические и ничем себя не проявляют, пока не сложатся нужные условия.
— Но ты сам говорил, что этот древесный разум был у тебя в мозгу!
— Был. Снял все комплексы, скорректировал недостатки, показал мне, как пользоваться своими ресурсами...
— А меня научишь?
— Это невозможно. Извини.
Голт помолчал.
— А что это за «нужные условия»? — спросил он, поразмыслив. — В один прекрасный день проснешься и обнаружишь, что оброс побегами?
— Ну, — потупился Пэнтелл, — это как раз моя сторона договора. Носитель распространяет споры в процессе собственного размножения. Всему потомству гарантируется крепкое здоровье и долгая жизнь. Неплохо, по-моему: прожить в свое удовольствие, потом выбрать себе местечко по вкусу, укорениться и расти, расти, смотреть, как сменяются эпохи...
— А что, — сказал Голт, — с годами и правда устаешь. Знаю я одно такое место с видом на Атлантику...
— ...Так что я обещал быть очень энергичным в этом плане, — закончил Пэнтелл. — Это, конечно, отнимает массу времени, но я свое обязательство буду выполнять неукоснительно.
— Слышишь, янд? — добавил он про себя.
— СЛЫШУ, — отозвался янд из дальнего участка мозга, в который Пэнтелл подселил его сознание. — НАШЕ БЛИЖАЙШЕЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ ОБЕЩАЕТ БЫТЬ ИНТЕРЕСНЫМ!
© Перевод на русский язык, Гаркави Е., 1994
Гэллоуэй творил по наитию, что было бы совершенно естественно, будь он музыкантом, но он был ученым. Спившимся, безалаберным, но славным малым. Когда-то он собирался стать физиком-экспериментатором и, может быть, даже здорово преуспел бы в этом, но средств на обучение так и не хватило, и компьютерный техник Гэллоуэй держал свою лабораторию просто как хобби.
В полудюжине ближайших штатов не было более нелепой лаборатории. Гэллоуэй потратил десять месяцев, создавая в ней то, что назвал алкогольным органом. Теперь он мог пьянствовать с комфортом: валяясь на тахте и нажимая кнопки, он вливал в свою луженую глотку напитки изумительного качества, разнообразия и количества. Принцип действия органа оставался тайной для самого создателя, ибо тот создавал его в один из периодов запоя и ни черта не помнил. Это было достойно сожаления.
В лаборатории нашлось бы всего понемногу. На реостатах красовались кокетливые юбочки, как у балерин, и фигурки из глины с ничего не выражающими лицами. Большой генератор Гэллоуэй окрестил Монстром, а чуть меньший — Пузырем. В стеклянной реторте скучал фарфоровый кролик, и только сам Гэллоуэй знал, как тот в нее угодил. Сюда же физик приволок уродливого железного пса, некогда украшавшего викторианские газоны, а может, сторожившего врата ада, теперь же превратившегося в штатив для пробирок.
— Как ты все это делаешь? — поинтересовался Вэннинг.
Гэллоуэй, возлежавший под алкогольным органом, в этот момент поглощал двойной мартини.
— Эээ?..
— Тысячу раз тебе говорил. Я мог бы найти тебе приличную работу, если бы ты только научился извлекать пользу из своей ненормальной башки. Я бы даже обеспечил тебе карьеру.
— Попробуй, — донеслось из-под органа. — Да ни к чему это. Не могу работать сосредоточенно. Только автоматически. Мое подсознание, должно быть, имеет очень высокий коэффициент умственного развития...
