— PV... PV... Прием... PV... PV... Да знаю я, что подобные шуточки не для эфира, но нынче нас не пеленгуют... ззз... мне так кажется.
И эфир на некоторое время аж перекосило от сальных баек.
Потом брат Спаркс послал прощальные PV — Pax Vobiscum[9], отключил рацию, выдернул из гнезда наушники, сдвинул их, как положено предписаниями, вперед к вискам, и на четвереньках, исцарапав себе все брюхо трудом протиснулся в дверь.
Выбравшись на палубу, он направился к тихо беседующим мореплавателям. Большой фонарь вовсю горел над их головами, выхватывая из мрака ярко-рыжую шевелюру юного служки Сальседо, окладистую черную бороду толмача Торреса, а потом уже и розовый, гладко выбритый двойной подбородок подошедшего Спаркса и его пурпурную рясу монаха-роджерианца. Капюшон рясы служил Спарксу своеобразным ранцем: здесь хранились писчая бумага, перья, склянка чернил, миниатюрные отвертки и гаечные ключи, шифровальный блокнот, логарифмическая линейка и свод ангельских законов.
— Ну, что скажешь, старая шкура? — довольно развязно обратился к нему юный Сальседо. — Какие новости из Лас-Пальмаса?
— Ничего нового. Слишком много помех оттуда, — громыхнул басом монах, указывая на луну, оседлавшую горизонт. — Она сегодня красна и велика, аки мой почтенный нос!
Матросы рассмеялись, и Сальседо заметил:
— Луна-то к ночи станет поменьше и побледнее, отец мой. А вот твой хобот, похоже, напротив — будет расти и расцветать... — Тут Сальседо прервал свою речь и усмехнулся, увидев, как нос монаха дельфином нырнул в пучину его дыхания.
Вплотную приблизив физиономию к лицам приятелей, монах еще пару раз окунул свой хоботок в винные пары, шумно принюхался и, судя по тому, как засверкали его глаза, остался доволен результатами изысканий. Впрочем, делиться открытиями было не в привычках монаха, поэтому он подмигнул приятелям и начал издалека, предпочитая двигаться к цели окольными путями:
— Досточтимый отец Спаркс с Канарских островов презабавный малый, доложу я вам. Развлекает меня каждый день всяческими философскими идеями — порою здравыми, а порой — совершенно фантастическими. Сегодня, например, пока сия штуковина нас не прервала, — монах ткнул пальцем в огромный кровавый глаз луны, — он рассказывал мне о параллельных мирах, кои катятся по колеям параллельного времени. Теорию сию выдвинул некий Дисфагиус из Готама[10], и если верить ему, то рядом с нашей Вселенной существуют и другие миры, никак с нею не пересекающиеся. Будто бы Бог, обладая неограниченными способностями творца и недюжинным талантом — одним словом, будучи Главным Алхимиком, мог — а может, и обязан был — создать множество измерений, где уже произошли все без исключения события, коим суждено иметь место на Земле.
— Чего-чего? — недоверчиво хмыкнул Сальседо.
— Истинно так! В параллельном мире, например, королева Изабелла[11] отвергла план Колумба, и там наша попытка пересечь Атлантику не состоялась. Мы сейчас могли бы и не стоять на этой палубе, а наши утлые суденышки не бороздили бы океан. Вполне могло бы не оказаться ретрансляционных радиобуйков между нами и Канарскими островами, а я, находясь на «Санта-Марии», был бы лишен возможности вести столь увлекательные беседы с отцом Спарксом из Лас-Пальмаса.
Или, скажем, Роджер Бэкон. В одном из тех миров он был предан анафеме, его учение объявили ересью, и он не стал родоначальником достославного ордена, братья коего сделали столь многие открытия, обеспечившие Церкви монополию и божественное водительство над алхимией — некогда бесовским и языческим промыслом...
Торрес открыл было рот, но монах властным, величественным жестом остановил его, продолжив:
— Или взять хотя бы последние речи отца Спаркса. Они еще более нелепы, хотя зело полезны как разминка для ума. Нынче, например, он сказывал мне, будто существуют и такие миры, где действуют иные законы физики. О, сущий абсурд, дети мои... И все же, вам, быть может, сие пока неведомо, но Анджело Анджелеи экспериментальным путем — сбрасывая различные предметы с Пизанской башни — доказал, что объекты разновеликой массы падают с разным ускорением. Так вот, мой очаровательный коллега с Канарских островов пишет сейчас сатиру, действие коей происходит в некой Вселенной, где учение Аристотеля считается ложным, а все предметы независимо от размеров, падают с одинаковым ускорением. Выдумка, конечно, глупая, но спасает от скуки и позволяет коротать время. Мы с ним в последние дни прямо заполонили эфир своими ангелочками.
— Я, конечно же, уважаю тайны вашего святого братства и не хотел бы показаться слишком любопытным, брат Спаркс, — заговорил Сальседо, — но эти ангелочки меня чрезвычайно заинтриговали. Не будет ли то грехом, ежели я осмелюсь просить вас поведать о них?
Громовой голос монаха, похожий на бычий рев, вмиг обернулся голубиным воркованьем:
