Враждебный портной полностью

– Одежды, – ответил Р. Т. – Про меня много чего говорят и пишут, но еще никто и никогда не жалел о том, что работал со мной. Я всегда выполняю свои обещания, закрываю контракты, соблюдаю договоренности. Я… – приоткрыл забрало, выпустил на свет часто моргающие, в красных прожилках глаза Р. Т., – знаю, как найти выход из любого положения, владею искусством превращения поражения в победу.

– И трусов, – неожиданно продолжил Каргин, – в… знамя.

– Да, – согласился Р. Т. – Я, Роман Трусы, знамя современной России. – Кожаное забрало преобразовалось в косой подол улыбки.

– Трусы не могут быть знаменем, – возразил Каргин. – Или страна под ними сгниет и знамя ей станет ненужным, или сами трусы на флагштоке истреплются, превратятся в половую тряпку.

– Возможно, – не стал спорить Р. Т. – Только слепой не видит, что над нами гордо реет трехцветная половая тряпка. Но кто ее сорвет, кто вытрет об нее ноги?

– Я! – вдруг услышал собственный, твердый, как камень, голос Каргин.

Схожу с ума, подумал он. О чем я?

– Похвальное стремление, – холодно кивнул Р. Т., постепенно превращаясь пусть в помятого и не очень белого, однако неотменимо презирающего быдло лебедя с золотой тростью, – но трудновыполнимое. Или… есть такая партия?

– Россия все еще велика, – заметил Каргин, – даже и без четырнадцати отпавших республик. Нет такой партии. Но нет и таких трусов, чтобы покрыть все небо. Любой материал, – дружески потрепал Р. Т. по плечу, – особенно виртуальный, рано или поздно расползается на лоскуты, осыпается цифровым дождем. Трусы, даже объявившие себя государственным символом, не могут быть вечными. Они неотменимо превращаются в тряпку.

– Но как определить момент, – спросил Р. Т., – когда трусы, они же – знамя, превращаются в тряпку, о которую всем так хочется революционно вытереть ноги? До каких пор трусы – знамя, и когда – тряпка?

– Ты сам знаешь, – ответил Каргин.

– И чем же ты хочешь заменить в нашем мире деньги? – поинтересовался Р. Т., глядя на Каргина сквозь кожаное забрало, как врач сквозь марлевую повязку на заразного больного.

– Должно же быть в нашем мире что-то, что превыше денег?

Каргин почувствовал, что разговор смещается в ту самую, ненавистную ему плоскость, когда все, что бы он ни сказал, будет выглядеть глупым и наивным, а все, что бы Роман Трусы ни ответил, циничным, но убедительным. Закон суров, но это закон, говорили древние римляне. Жизнь подла и неправильна, но это жизнь, мог бы сказать (и говорил!) Роман Трусы.

– Кое в чем ты прав. – Блуждающий взгляд Р. Т. все чаще фиксировался на тумбочке под телевизором, где Каргин держал спиртное. Роман Трусы определенно хотел опохмелиться. – Конец нашего романа разочаровывает.

– Я знаю. – Каргин вдруг вспомнил дурацкий сон, где Гитлер в банном халате раскладывал на ломберном столике пасьянс под названием «Могила Наполеона», а божественный ветер шевелил занавески на окнах, – ты считаешь то, что превыше денег, картой, принципиально отсутствующей в пасьянсе, который, в сущности, тот же роман. Но эта карта существует! – кивнул, разрешив Р. Т. доступ к вожделенной тумбочке. Пусть, пусть считает меня сумасшедшим! – с каким-то веселым (гибельным) отчаянием подумал Каргин, наблюдая, как Р. Т. трясущимися руками наливает в фужер коньяк. – А еще я знаю, – посмотрел на него с брезгливым превосходством трезвого, однако по необходимости вынужденного общаться с пьяницей человека, – что происходит с трусами в момент, когда деньги перестают быть «нашим всем».

– Что же с ними происходит? – жадно прикипел забралом к фужеру Р. Т.

– Трусы превращаются в… крысу, – ответил Каргин. – Как, впрочем, и трусы.

– А крыса, если верить народной мудрости, бежит с тонущего корабля… на бал, – поставил пустой фужер на тумбочку Р. Т., однако бутылку на место не убрал.

– Или, – продолжил Каргин, опасливо глядя на бутылку, – бросается на того, кто революционно топчет трусы.

– Есть и третий вариант, – вновь наполнил фужер коньяком Р. Т.

– Революционно огреть меня бутылкой? – усмехнулся Каргин.

– Крыса, как компас, указывает правильный путь. – Осушив второй фужер, Р. Т. переместился в кресло, извлек из кармана пружинно засохший платок, вытер (соскреб?) пот со лба.

– Кому? – спросил Каргин.