Враждебный портной полностью

В последние дни он много думал о президенте, смотрел по телевизору новости, пристально вглядываясь в его усталое, стремительно грустнеющее в процессе общения с очередным посетителем кремлевского кабинета лицо. Каргин, как если бы президент был вожаком стаи, а он, Каргин тоже бегал в этой стае, чувствовал, как сжимается вокруг президента и, следовательно, вокруг стаи, к какой он самочинно себя причислял, подвижно-гибкое кольцо неприятия и отторжения. Стая пока еще вольно охотилась на просторах одной восьмой части суши, рвала загривки намеченным козлам и баранам. Но уже злобно каркали с ветвей вороны, ежи колючими шарами катились под лапы, рыбья мелочь плевалась из воды, под землей плели интриги барсуки и кроты, выходили на поляны протестовать злобные хорьки. Обнаглевшая живность размыкала звенья пищевой цепочки. Распалась цепь великая, вполне мог бы перефразировать Некрасова Роман Трусы, распалась и ударила, одним концом по ложечке, другим – по едоку.

Истинное знание сокровенно и неделимо, размышлял Каргин, оно не отпускается «навынос», не выставляется на всеобщее обозрение. Президент не может сказать народу правду в лицо, дабы не повторить (прав, тысячу раз прав Роман Трусы!) путь Христа. До Голгофы – точно. А вот дальше – без малейших гарантий.

Переместившись на липкий кожаный диван, Каргин расслабился, медленно сосчитал до десяти, прикрыл глаза, но увидел… почему-то нетрезвого Хрущева, объясняющего на излете карьеры с экрана телевизора народу, что такое коммунизм: «Сейчас у тебя один костюм висит в гандеропе, а в восьмидесятом году будет два!»

Такое начало медитации Каргину не понравилось. Он едва удержался, чтобы не прервать сеанс, отлепиться от противного, непобедимо пропахшего духами секретарши дивана.

Постепенно нездоровое с мешками под глазами лицо пьющего Хрущева преобразовалось перед мысленным взором Каргина в безвозрастное, разглаженное омолаживающими технологиями утомленное лицо нынешнего несменяемого президента.