Марта хотела ответить, но почувствовала, что не может ничего произнести – ничего, что выражало бы её чувства. Она вспомнила, как часто встречала в книгах выражение «слова застряли в горле» – сейчас она поняла, что оно значит. Ничто из того, что она могла бы сказать, уже не имело значения. Она почувствовала, как внезапно жгучие слёзы подступили к глазам – так внезапно, что она даже растерялась. Поспешно отвернулась, прижав ладони к лицу, и вышла из комнаты.
Боль, почти физическая, сжала её, не давая дышать, не оставляя сил, чтобы двигаться. В каком-то отупении она закрылась в ванной комнате, почти машинально открыла кран. Струя воды хлынула в раковину, и с ней – слёзы из глаз. Марта не столько плакала, сколько судорожно вздрагивала; подставляла ладони, чтобы набрать воды, прижимала мокрые пальцы к лицу. Она не думала о том, что происходит, не думала о словах мужа, о его поведении; не пыталась ничего анализировать. Она просто знала каким-то шестым чувством, ощущала всем своим нутром: всё кончено.
Снег был таким ослепительно-белым, так играл на солнце бриллиантовыми брызгами, что было больно смотреть. Толстенным пухлым одеялом он покрывал поля, где ждали весны озимые, укутывал классической белой шалью разлапистые ели в перелесках, нарядно сверкал на голых ветках берез, контрастируя с густой синевой ясного неба. Февраль уже подходил к концу, но природа вдали от городских испарений была ещё совсем по-зимнему белой и нетронутой поднимавшимся всё раньше и всё выше солнцем.
Марта рассеянно разглядывала пейзаж из окна автомобиля, по-детски прижавшись лбом к стеклу. Картина русской зимы, как всегда, трогала её, воскрешая смутные воспоминания о слышанных в детстве поверьях и сказаниях, находя своей красотой отклик в её восприимчивой душе. Марта любовалась давно забытой бескрайней белизной с глубокими синими тенями, золотыми искрами там, куда попадал солнечный луч. Вся эта красота, совершенная в своей естественности, почему-то навевала печаль – как если бы Марта уже сейчас сожалела о её недолговечности. А может, ей было грустно от того, что детские сказки так и не стали явью, как ни старалась она поверить в них.
Она ни о чём не думала – не хотела, не могла. Последние три недели Марте казалось, что она находится в каком-то оцепенении, – как будто под анестезией, спасительно заглушающей боль и тем самым позволяющей не сойти с ума. Она вся была словно завёрнута в толстый слой ваты, сквозь который раздражители из внешнего мира проникали уже приглушёнными, лишёнными своей изначальной силы воздействия.
После того разговора с Марком она решила поехать в Москву. Испариться, исчезнуть из той жизни было её единственным желанием. Оставаться в месте, где в одночасье разбились вдребезги все её планы и представления о собственном существовании, было невыносимо. Сейчас они с родителями возвращались из поездки в Переславль, куда Марта так и не собралась съездить, прожив в Москве тридцать лет. Ей всегда очень хотелось посмотреть и старинные монастыри, и иконы; проникнуться тем духом, той верой, что пропитала эти места. Но как и большинство людей, она откладывала всё, не требующее безотлагательного решения, на туманное «потом», которое так и отодвигалось в череде дней и лет в бесконечность.
Последние годы Марта всё чаще задумывалась о том, какую смехотворно крошечную часть из того, что ей так или иначе хотелось увидеть, сделать, попробовать, она воплотила в жизнь. И Париж, вдруг тоже в один прекрасный день ставший уже не сказкой, а рутиной, показал, что перемена места жизни – совсем не всегда синоним перемены образа жизни. «От перемены мест слагаемых сумма не меняется» – эта фраза последние две недели почему-то крутилась в голове молодой женщины, и Марта сама не знала, то ли она подсознательно сокрушается о разочаровании, которым стал и второй её брак, то ли это была неудовлетворённость тем, что она делала, точнее – чего не делала в своей жизни.
Москва, которую Марта не видела три года, неожиданно оглушила и своими размерами, и шириной улиц, и шумом. Она поразилась тому, как отвыкла от всего этого в камерном, по сравнению с российской столицей, Париже. Улетая из него, из места, где ей разбили сердце, – несмотря на банальность определения, Марта мысленно описывала это именно так, – ей казалось, что она возвращается туда, где сможет собраться с духом, залечить свои раны. Где любимые с детства оживлённые проспекты с бурлящей толпой и тихие переулки с древними церквушками, высокие дома, большие магазины, потоки автомобилей – всё, что в юности она с таким наслаждением впитывала в себя во время прогулок, – что всё это, родное и привычное, вернёт ей душевное равновесие. Она возвращалась в Москву блудным сыном, осознавшим, что нет на земле места прекраснее, чем родительский дом.
