— Не плачь, мама. Всё позади, — гнусаво говорю я. — Не ругайся, Давид. Хорошо, что всё так закончилось. Я очень рада И спасибо, что тревожился обо мне. Знаешь, ты езжай. Мне нужно отдохнуть.
О моем визите к хунхузам ему знать незачем, а то раскричится еще пуще.
— Господи! Ты, наверно, голодная! — вскакивает мама. — Я поила Давида Сауловича чаем, но у меня есть щи. Сейчас разогрею!
Есть я не хочу и не могу, от одной мысли тошнота, но я маму не останавливаю. Хочу попрощаться со своей несбыточной мечтой наедине. Ничего значительного или хотя бы красивого не придумывается.
— Ладно, — говорю, — прощай. Я правда очень рада.
— В каком смысле «прощай»? — Прекрасные сине-зеленые глаза озадаченно меня изучают. — До свидания. До завтра.
— Ну до свидания.
До завтра? Нет уж. Завтра мы с Иваном Ивановичем отправимся обратно, за золотом. В Харбине я не усижу. Снова ехать в поезде, качаться в седле, слушать неспешные рассказы моего чудесного спутника. Может быть, мы еще застанем в Якеши нашего Бао.
— Ага… Только я хотел тебе рассказать… — Давид — что за новости? — выглядит смущенным. — Про то, что со мной произошло…
— Завтра расскажешь. Представляю себе, сколько ты вынес.
Как хорошо я это сказала — спокойно, с вежливым участием Браво, Сандра!
— Нет, я не про хунхузов. Ну их к черту, и вспоминать не хочу. Я про другое. Тут две вещи. Две важные перемены. Во-первых, у меня изменились художественные предпочтения.
— Да?
Я немного удивлена Не тем, что у Давида изменились художественные предпочтения, а тем, что для него это важно, и тем, что он всё больше волнуется. Совсем на него не похоже.
— Да Я пришел к выводу, что женщины Арт-деко мне нравятся больше, чем женщины Арт-нуво. Невозможно представить, чтобы какая-нибудь изломанная Ида Рубинштейн или эта, как ее, «сжала руки под темной вуалью», отправилась в тайгу, к лешему в задницу, чтобы кого-то спасать.
— Что толку? Спасла-то тебя не я. Он меня не слышит.
— Но не это главное. Еще я вдруг понял, пока ждал тебя и боялся, что ты не вернешься… — И здесь Давид произносит те самые слова, которые мечтает однажды услышать всякая женщина, страдающая от неразделенной любви. — Я понял, каким же я был слепым идиотом…
Я зажмуриваюсь. Это мгновение нужно запомнить навсегда — полностью, до мельчайшей детали.
(И я его очень хорошо помнила, всегда — даже в ту эпоху, когда еще не добралась до видеотеки эйдетической памяти. Тепло солнца на разгоряченной коже, запах жухлой травы. И то, каку Давида билась жилка на виске.)
— Что ты молчишь? Я опоздал? Ты меня больше… не любишь? — боязливо спрашивает он. Честное слово, он трусит! Как мне нравится, что он трусит! — Скажи что-нибудь, Сандра! Я сделаю всё, чтобы ты меня простила. Что мне сделать?
С чего я взяла, что устала и хочу спать? Какие глупости! Я легонько щелкаю Давида по длинному носу.
— Две вещи, — передразниваю я его. — Во-первых, больше никаких вопросов. Во-вторых, отвези меня в отель «Токио».
— В отель «Токио»? Что ты там забы… Он шлепает себя по губам.
— Молчу. Никаких вопросов. Ландо у подъезда, ваше высочество.
Отлично! Сабуров у себя.
Я взбегаю на второй этаж очень быстро, чтобы портье, как и в тот раз, не успел его предупредить. Давиду велено дожидаться в машине, спорить он не посмел.
Вхожу без стука. Я знаю, что дверь никогда не запирается, — кто посмеет сюда сунуться незваным?
Сабуров (он стоит у стены, я вижу дверцу приоткрытого потайного сейфа) резко поворачивается, бросив руку к подмышке. Он без пиджака, и видно ремешок кобуры.
— Сандра? — бормочет Сабуров, опуская руку. — Вы? Господи, я не знал, где вас искать! Куда вы пропали? Я поставил на ноги всю полицию! Ваш след затерялся в Якеши, три недели назад!
— Разве Слово вам не рассказал, где я?
Он поджимает губы, лицо делается каменным.
— Думаю, не сказал. Зачем ему делиться с вами вторым выкупом? Я всё знаю. И про Лаецкого, и про вашу внезапную «командировку». Какая бы доля вам ни причиталась, вы всё равно прогадали, господин Ооэ. Слово вас надул.
— Меня не интересуют деньги. Вы довольно меня знаете, — говорит он надменно. — Деньги — это для Лаецкого и для бандитов. Моя задача была другая. Евреи должны понять: если они не станут сотрудничать с Японской империей, никто их не защитит. Никто. А с головы вашего обожаемого Давида и волос не упал. Это было просто вежливое предупреждение.
Сабуров не стал выкручиваться, для этого он слишком высокого о себе мнения. Но ничего, это мы сейчас подкорректируем.
