У него странное тело: не молодое и не старое, совершенно безволосое, без морщин и складок. Мужская принадлежность, съежившаяся и бледная, очень похожа на сухой корешок яншэня. Неужели этот чахлый безжизненный отросток на что-то годен?
— Закрой глаза, не смотри, — говорит Иван Иванович. — Они тебе мешают.
Мы лежим очень близко, но наши плечи не соприкасаются.
— Начинаем подъем, пока каждый сам по себе. Первая ступенька — то, с чего начинается всякое действие: настрой свое дыхание на нужный лад, я тебя этому учил Дыхание, с которым поднимаются по лестнице любви, такое: три глубоких судорожных вдоха, потом один резкий выдох, будто гонишь Жизнесвет из верхней части твоего тела в нижнюю. Вверх! Вверх! Вверх! И вни-из! Снова, снова, снова — до тех пор, пока твоя голова не станет легкой и книзу не заструится тепло. Положи левую ладонь чуть ниже пупа и слегка надави — это граница холода и жара Приступай.
Я дышу, как велено, и всё происходит, как он обещал: книзу от ладони жар, голова будто пустеет, и больше я ни о чем не думаю.
— Хорошо, можно подниматься на вторую ступеньку. Я направлю кровь, насыщенную Жизнесветом, себе в Ян, а ты — в Инь. Здесь у мужчины и женщины всё происходит по-разному, потому что Ян — высшая точка рельефа, а Инь — глубокая впадина. Ты женщина городская, тебе легче будет представить, что ты — умывальник, а твой Инь — сливное отверстие, и вся вода, горячая и пузыристая, устремляется туда.
Метафора неромантична, я хихикаю, но это не мешает, а наоборот, помогает мне расслабиться.
— Теперь — это все еще вторая ступенька — представь, что ты стебель, по которому текут жизнетворные соки, а твой Инь — нераскрывшийся бутон, и он наливается Жизнесветом, лепестки краснеют, набухают, раскрываются… Но ни в коем случае не двигай бедрами.
«Он меня гипнотизирует», — проносится в голове, но это уже неважно. Что-то во мне происходит, что-то очень сильное. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не начать извиваться, плотно стискиваю ноги. Нечто подобное со мной иногда бывало во сне, под утро. И еще в тот миг, когда Давид послюнил палец и снял ресничку с моей щеки.
Я готова! Слов больше не нужно! Хватит болтать!
Приоткрываю глаз, кошусь на Ивана Ивановича. Он все так же неподвижен, но та часть тела, что недавно показалась мне безжизненной, воспряла и преобразилась — как яншень, напитавшийся соками иншеня.
— Хорошо. Поднимемся на третью ступеньку, но только помни, что восхождение впереди еще долгое, ни в коем случае не спеши. Возьми мою руку и положи ее туда, где тебе жарче всего…
(
Я захлопываю книгу. Хватит с меня и второй «ступеньки».
Всякому чтению свой возраст. В шестьдесят лет не стоит перечитывать «Детей капитана Гранта», а в сто пять незачем листать «Камасутру».
Окружающие понимали Стаса Берзина неправильно. Одни, с кем приходилось конфликтовать, говорили, что он изворотливая, безжалостная сволочь. Другие, с кем он вел бизнес, считали его жестким, но надежным партнером Сотрудники были уверены, что шеф оценивает людей исключительно по деловым качествам и, будь это возможно, работал бы с роботами. И все, без исключения, думали, что Берзин — живой бэтээр, в голове у него Силиконовая Долина, а вместо сердца заяц-энерджайзер, который безостановочно лупит по барабану, не ведая усталости.
Всё это было мимо кассы.
Окружающие не понимали в Стасе главного, логики его поступков не улавливали, и потому он всех всегда переигрывал. Что он собою представляет на самом деле, никто не догадывался, а если б он сам признался, то не поверили бы.
Берзин был не предприниматель и не честолюбец с наполеоновскими планами. Он был поэт, большой поэт. Просто стихов не сочинял, но сути это не меняет. Свои поэмы Стае складывал не из слов, а из дел. Принцип тот же: в произведении не должно быть ничего лишнего, всякий компонент обязан находиться на своем месте, каждая строчка — рифмоваться, ритм — строго соблюдаться, а всё вместе взятое — создавать эффект мантрического волшебства. В этом секрет успешного проекта: чтоб не отнять и не прибавить.
Особое значение Стае придавал рифме, вкладывая в этот термин свой собственный смысл.
Вокруг неисчислимое множество перспектив, многообещающих шансов, нереализованных возможностей — глаза разбегаются. Но хвататься за всё без разбору нельзя. В дело годятся только те элементы, которые рифмуются друг с другом. На правильной зарифмованности стоит любое крупное дело: если рифма хромает — дело разваливается.
