Стою в новом белом купальнике перед зеркалом, мрачно себя разглядываю. У меня умопомрачительная фигура (я язвительно бормочу «умо-по-мра-чительная»), я бо-жест-венно плаваю, фе-е-рически ныряю с вышки. На фоне худосочных, бледнокожих подружек Давида я буду смотреться богиней. В разговоре на всякую мало-мальски содержательную тему я любую из этих кукол заткну за пояс. И все же надеяться мне не на что. С половиной дамочек, которые придут его сегодня поздравить, он успел «прокрутить романчик» — легкий, взаимоприятный, без обязательств и обид. Я знаю это от самого Давида, он всё мне рассказывает. По-товарищески. Потому что у него, видите ли, «любовниц много, а настоящий друг только один». Когда он мне это повторяет, я готова разреветься. Или расцарапать его смазливую физиономию.
Вчера мы сидели в коктейль-баре гостиницы «Аркадия», и он вдруг говорит «Слушай, Сандринелла, я никогда тебя не спрашиваю, а что у тебя с любовниками? Сейчас у тебя никого нет, это видно. А раньше? — Подмигнул — Не удивлюсь, если ты девица. Признайся, самоуверенная Сандра, предводительница амазонок, ты нетронутый цветок? — Расхохотался, очень довольный моей реакцией. — Нет, право, это было бы комично! Признавайся, мы же друзья!»
Я изобразила презрительную усмешку.
— Шутишь? Мне двадцать семь лет. Просто, в отличие от тебя, я своими романами не хвастаюсь.
Очень кстати, что мы зашли выпить «мартини» именно в «Аркадию». Это дало мне возможность выразительно покоситься на обнаженную с луком.
— Ах да, я забыл про итальянского казанову, — хлопнул себя по лбу Давид и заговорил про другое.
Но я со вчерашнего дня хожу пришибленная и ужасно, невыносимо страдаю. Ночью я почти не спала. Чертова девственность терзала меня, казалась постыдной инвалидностью. Будь у меня такая возможность, отдалась бы первому встречному!
Нет, в самом деле, какой позор! Мне уже двадцать семь лет, а не нашлось ни одного мужчины, который польстился бы на мои так называемые прелести…
(
У меня идея. Такая шальная, сумасшедшая, что я от нее будто пьянею.
Не пойду я в Яхт-клуб любоваться, как он целуется со своими шалавами. Я сделаю ему отличный подарок ко дню рождения: избавлюсь от проклятого «цветка», который Давиду всё равно не нужен. Может быть, тогда во мне что-то изменится, Давид это почувствует, и у нас всё пойдет по-другому.
Есть человек, который относится ко мне всерьез — в том числе и как к женщине. Он-то мне и нужен.
Сабуров живет на углу Аптекарской, занимает номер «люкс» в гостинице «Токио», куда обычных постояльцев не селят — только важных гостей из Японии и Синьцзина, столицы Маньчжоу-го. У входа нужно сказать, к кому идешь. Но портье с выправкой кадрового военного меня хорошо знает. Да, говорит он, господин Ооэ у себя. Я вижу, как рука в белой перчатке тянется к телефонной трубке, и быстро взбегаю на второй этаж. Хочу, чтобы мое появление стало для Сабурова сюрпризом!
Меня не удивляет, что поздним утром, в двенадцатом часу, он у себя. Гостиничный номер — его рабочее место: и кабинет, и приемная.
Когда, коротко, по-свойски, стукнув костяшками пальцев в дверь, я вхожу, капитан еще только тянет руку к трезвонящему телефону. Я знаю эту его привычку он никогда не отвечает сразу, а некоторое время ждет, как если бы по сигналу можно было определить, кто именно его вызывает. Правда, аппаратов на столе два: черный и коричневый, и когда звонит коричневый, трубка снимается сразу. Я несколько раз при этом присутствовала, но разговор неизменно шел на японском Черный телефон — обычный, гостиничный. Увидев меня, Сабуров опускает руку и перестает обращать на него внимание.
— Сандра? — говорит он, хмурясь. — Что-то случилось? Голос официальный, но это меня не остановит. Просто Сабуров не один, у него посетитель. Некто с соломенными волосами и того же цвета запорожскими усами, но глаза татарские — припухлые и раскосые. Странный тип, но я встречала здесь субъектов и почуднее.
