Судя по поведению косоглазого запорожца, это невелика шишка Сразу вскакивает, делает несколько шагов назад.
— После закончим, — роняет Сабуров, не повернув головы, и человек, поклонившись, моментально исчезает.
— Что это за Тарас Бульба? — спрашиваю я.
Знаю, что Сабуров ответит уклончиво, да мне, собственно, и нет дела до его таинственных агентов. Просто я тяну время. Мне вдруг становится страшно.
— О чем вы? Здесь никого не было. Вам померещилось.
Улыбается, но взгляд настороженный. Почувствовал во мне нечто особенное.
И я, как с десятиметровой вышки в воду, бросаюсь головой вниз.
— Слушайте, Сабуров. Не знаю, как вам, а мне эти игры надоели. Хватит страстных взглядов исподтишка, недомолвок и недосказанностей. Мы живем не в девятнадцатом веке, я не тургеневская барышня. Я молода и красива Вы тоже. Нас давно тянет друг к другу. Так, может быть, перестанем ханжить?
Как и в прыжке, страшно только в момент отрыва и в секунду полета. Потом обжигающее соприкосновение с водой и чувство облегчения, свободы.
Самое трудное позади. Всё сказано. Мне больше не стыдно. Я хочу только одного: чтобы с его лица исчезла настороженность, чтобы он сжал меня в объятьях, и всё уже поскорее произошло. Пусть я наконец стану настоящей женщиной. И тогда моя жизнь пойдет иначе.
Но Сабуров молчит, не сводя с меня глаз. Что-то в них мелькает. Но не страсть, что-то горькое и печальное.
— Неправда, — говорит он. — Вас ко мне больше не тянет. Вы влюбились в своего «золотого мальчика». А ко мне пришли, чтобы ему досадить. Наверное, поссорились или еще что-нибудь.
Невероятно — на ресницах несгибаемого самурая что-то блеснуло! Он сердито, кулаком, смахивает слезинку.
— Уходите, пожалуйста Вы делаете мне больно.
И вот здесь стыд обрушивается на меня всею своей жаркой и влажной тяжестью. Всхлипнув, я поворачиваюсь и выбегаю.
«Дурак, какой дурак!» — бормочу я, спускаясь по лестнице.
Это я не про Сабурова, а про Давида. Сам ты кожура от апельсина! Пустая яркая погремушка. Вот Сабуров — это человек. Господи, почему я такая идиотка? Нет-нет, хватит. С ним нужно расставаться. Вопрос ребром Нынче же. Пускай уж всё сразу…
Я решаю, что все-таки отправлюсь в Яхт-клуб и объяснюсь с Давидом начистоту. Благородство Сабурова меня не столько тронуло, сколько уязвило. Девственница malgré soi![16]
Мне хочется испить чашу унижения до дна. Сегодня самый позорный день моей жизни! Сердце рвется от жалости к себе. Даже нравится воображать, какая я буду отверженная, всеми изгнанная.
Зато честная. И свободная.
Я скажу Давиду всю правду! Если он пустышка, пусть катится к дьяволу. А если он оценит мою смелость, то…
Но об этом я себе думать не позволяю, чтобы не сбиться со стези мученичества.
(
В Яхт-клуб я приезжаю вечером, когда основное веселье уже позади. Мне нужно залучить именинника для разговора наедине, а для этого потребна темнота.
На набережной много зевак, которые пришли полюбоваться фейерверком, послушать джаз, поглазеть через ограду на танцующий бомонд.
Мое имя в списке приглашенных. Прохожу в ворота, провожаемая завистливыми взглядами. По белой дощатой дорожке ступаю, словно по эшафоту.
В небе с треском раскрывается многоцветный зонт, за ним второй, третий. Начинается фейерверк.
Отовсюду радостные крики. Поверхность реки вся в радужной ряби.
Вон он. Стоит с высоким бокалом, болтает сразу с тремя дамами. У одной к прическе приделан султан из перьев («как у цирковой лошади», думаю я). Другая с очень низким декольте. Третья стоит так, что я вижу только спину, обнаженную чуть не до ягодиц.
— Давид, могу я с тобой поговорить?
Вижу, что он слегка пьян. Счастливое у него свойство: быстро хмелеет, но потом, сколько ни пьет, остается на одном и том же градусе.
Мне он рад, это я чувствую.
— Наконец-то! Я уж думал, не придешь. В редакции застряла? А где подарок?
Он ведет меня под руку к берегу, где пришвартованы лодки и яхты.
Залпы салюта грохочут один за другим, и все ракеты разные, без повторов. Небо то желтеет, то зеленеет, то алеет. Иногда это россыпь звезд, иногда причудливый цветок, а то вдруг мерцающая змея.
— С подарком не вышло. Поставщик подвел… — криво улыбаюсь я. — Я хочу тебе сказать кое-что важное. Где бы нам уединиться, чтоб не мешали?
— Где-где — на воде, — весело отвечает он в рифму. Мы садимся в шлюпку. Она белая, Давид тоже во всем белом А я оделась в черное — это траур по моей жизни. Наверное, со стороны кажется, что Давид в лодке один и разговаривает сам с собой.
