Солнце только что взошло и осветило вершины гор ущелья. На его дне все еще лежала глубокая тень и прохлада. Мой фокстерьер, любитель поспать в тепле, дрожа от прохлады, быстро сообразил, где можно погреться и помчался на солнечный склон. Долго и медленно приближалась к нам солнечная полоска, и когда дошла до ручья, неожиданно над зарослями татарника и мяты пробудился многочисленный мир насекомых, зареяли бабочки, загудели шмели и пчелы, стали носиться юркие мухи. Пора было продолжать наш путь дальше и возвращаться обратно в пустыню. Медленно спускаясь по ущелью и лавируя между камнями из опасения задеть их машиной, я поглядываю по сторонам. Вон по склону поскакал зайчишко, и громкий возглас моих спутников: — «Заяц, заяц!» — переполошил фокстерьера. Пронеслась стайка молодых розовых скворцов. Около десятка сорок, наверное, семейный выводок, откуда-то сверху опустился в ущелье. Что-то усиленно раскапывали на склоне горы кеклики и, увидев машину, как всегда с громким шумом разлетелись в стороны. Вместе с кекликами искала поживу и парочка удодов и несколько каменок-плясуний. Потом сверху почти отвесно упало что-то черное, раскрыло крылья у самой земли и, изящно спланировав, село на камни. Затем сверху упала вторая такая же птица. Я узнал в них жителей гор — альпийских галок. Захрюкал на склоне ущелья сурок, и, потряхивая полным тельцем, неуклюже поскакал к своей норе. Ручей кончился, исчезла сочная зелень. Солнце светило сзади, и тень от машины бежала впереди нее. Среди темно-лиловых цветов василька бросились в глаза сверкающие на солнце ярко-белые чашечки. Растение созревало не сразу, некоторые его цветы еще цвели, и над ними трудились пчелы, другие же поблекли, третьи уже красовались созревшими семенами, разлетающимися в стороны. От некоторых же цветов остались одни чашелистики. Они были широко раскрыты, образовав подобие неглубокой аккуратной и красивой чаши, внутренняя поверхность которой белая и будто отполированная, поблескивала от солнца. Она очень походила на параболическое зеркало, в центре которого сходились солнечные лучи. Не случайно в одной такой чашечке я увидал греющегося после ночной прохлады клопа-черепашку, а в другой — большую серую муху. Насекомые нашли себе теплое местечко.
Но не для них же так устроен цветок. Тут было в нем скрыто какое-то другое значение. Видимо, гладкая чашечка была для того, чтобы семена-пушинки легче соскальзывали с нее в стороны от легкого дуновения ветра. Кроме того, быть может, отражаемые лучи солнца способствовали созреванию расположенных в центре и запаздывающих в развитии соцветий. Как бы там ни было, насекомые недурно использовали это своеобразное параболическое зеркало для того, чтобы скорее согреться после прохладной ночи и быстрее приступить к активной деятельности.
После дождей и штормовых ветров выдался удивительно тихий солнечный день. Тугаи замолкли, словно устав метаться от ветра, застыли травы, кусты и деревья. В тростниковых зарослях раскричались скрипучими голосами камышовки. Чудесные песни завели соловьи. Звонко закуковала кукушка. Иногда раздавался далекий крик фазана: брачная пора у этих птиц уже закончилась.
Но вот солнце склонилось за реку, за зубчатую сиреневую полоску далеких гор Чулак. Розовая заря отразилась в воде, на темном небе загорелись луна и первые звезды. С тихой проточки, возле которой был разбит бивак, раздались первые трели травяной лягушки, и вскоре нестройное громкое квакание разнеслось над тугаями. Сразу же замолкли соловьи, затихли камышовки. Неожиданно и по-особенному крикнул фазан, ему сразу со всех сторон откликнулось все фазанье население большого тугая. Странная перекличка длилась не более десяти секунд и замолкла.
В эту ночь плохо спалось. Раздражали неумолчные лягушки. Прислушавшись, я заметил, что пение их было похоже на сложный и длительный переговор. Короткие нотки перемежались с длинными музыкальными фразами, и они не были одинаковыми, а носили разнообразный звуковой оттенок. Интереснее же всего было то, что несмотря на многочисленность участников хора, наступало дружное молчание на короткое мгновение почти с равными промежутками. Квакание обитательниц тихой проточки было не таким простым, как казалось с первого раза. В нем чудилась определенная система, отработанная тысячелетиями жизни и передававшаяся от поколения к поколению. Наверное, концерты лягушек, к которым мы настолько привыкли, что перестали обращать на них внимание, — сложнейшая сигнализация, разгадав которую, можно было бы прикоснуться и к многим тайнам жизни этих пучеглазых созданий.
Ночь тянулась мучительно долго. Иногда раздавался тонкий писк. Иногда нудно звенел комар, невесть каким путем забравшийся в полог. На песчаной косе пел одинокий сверчок.
Исчез месяц. Еще раз устроили перекличку фазаны. Крикнула спросонья кукушка. Соловьи молчали…
