Труба котельной, первая и пока единственная высокая труба в селе, привлекала к себе тем большее внимание югнечан, чем меньше дней оставалось до официального открытия теплиц. Чаще других наведывался бай Тишо. После того как мраморный карьер в Ушаве хотя и незаконно, но приютил мужчин из побитых градом сел и люди поуспокоились, а те, что бежали, вернулись, он весь свой оптимизм, всю энергию сосредоточил на воплощении своей давнишней мечты — иметь в Югне собственные теплицы. Он проводил на стройплощадке целые дни, подбадривая строителей и внушая им, что надо поторапливаться.
Еще один югнечанин проявлял особое нетерпение — дед Драган, «материально ответственное лицо». Уже за неделю до открытия он закупил то, что ему поручили, и то, что ему не поручали. Наиболее доверенным людям (а к их числу он относил каждого, кто соглашался его слушать) дед сообщал под большим секретом, что обвел вокруг пальца и бухгалтера, и «хозяина». Они мне поручили купить коньяк и что к нему полагается и как материально ответственному лицу следить за их расходованием. А я что сделал? На половину денег купил коньяк, на другую — ментовку. Праздник придет — пожалуйста, угощение на любой вкус. Один из «доверенных» не одобрил его инициативы: «В Югне ментовку пьешь ты один да несколько бабулек». — «Значит, будет праздник и на нашей улице! Ну а кому не понравится, так что делать. На всех не угодишь. Хотя в святом писании сказано, что господь создал человека по своему образу и подобию, но я вам скажу: ложь на ложь положи и еще одну сверху добавь — это и будет человек. Человек не господнее, а дьявольское подобие, потому и большего дьявола, чем человек, на земле не сыщешь».
Единственным, кто не волновался, был Тодор Сивриев. Даже в самый день открытия он не пошел с утра лично проверять подготовку, а вызвал бухгалтера, чтобы тот объяснил ему, почему цена на виноград в сельском павильоне тридцать стотинок, а в городском, на базаре, сорок. Бухгалтер оправдывался тем, что цена и в прошлом году была такой же, что в селе покупают в основном работники их хозяйства… Будто и вправду о людях радеет, подавив усмешку, подумал Тодор, а на самом деле инертность, бездушное отношение к делу. Видит же, что цены на все товары, в том числе и на виноград, возросли по сравнению с прошлым годом. И сам собой родился вопрос: как же жизнь, по природе своей целесообразная и не терпящая инерции, до сих пор не исторгла этого ужа из своего русла?
— Подравняйте цену по городской. Второе. Дорожный трест перевел деньги?
— Да. Как раз разношу.
— И как разносишь?
— По соответствующим фондам.
— А именно?
— На социально-бытовые нужды, на культурные…
— Давай еще раз «разнеси», но сделай так, чтобы можно было купить на них тридцать коров. Хватит этих денег?
— Хватить-то хватит, но… У этих денег другое предназначение.
— Предназначение денег — делать деньги. И держи язык за зубами. Знаем только ты да я.
Потом послал за Ангелом и, когда его мощная фигура закрыла собой дверной проем, сказал, что едет тотчас на Моравку.
Они промчались по железобетонному мосту, связывающему старое Югне с новым кварталом за Струмой, и шофер с явным неудовольствием заворчал: чего это их несет сейчас на Моравку, когда им, по его глупому разумению, надо быть под Желтым Мелом. Торжество все-таки торжество, закончил он и недовольно смолк.
Что-то подобное он слышал вчера от секретаря. Марян пришел в кабинет, уселся, спросил, готово ли у него приветственное слово. А что, без слов нельзя, спросил он в свою очередь и посчитал, что разговор окончен. Но Генков продолжал занудно, что у него не было намерения взвешивать заслуги его и бай Тишо в строительстве теплиц, но, глядя на радость и мальчишеское нетерпение, с которым бай Тишо ждет открытия теплиц, и сравнивая с его, Сивриева, полным безразличием…
Он всегда думал, что хорошо в пути иметь рядом такого человека, как Марян, уравновешенного, спокойного и в то же время твердого, непреклонного. Но при этом не слушать, не слышать его донельзя утомительного голоса. Он и вчера не выдержал и прервал секретаря фразой, ничего не значащей: «Разные люди — разные идеалы». А тот гнул свое: «Скажем, пошел… куда-нибудь… и настал день — приходишь. Надо же сказать тем, кто пошел с тобой, — пришли!» — «Меня больше волнует старт, отчасти сам путь, а что дошли, так это нормально». — «Даже если так, — продолжал цедить слова секретарь, будто они не рождались в его собственной голове, а кто-то не спеша вкладывал их в него, — даже если так, в чем я весьма сомневаюсь… Разделенная радость всегда побуждает… Хорошо, пусть бай Тишо, как человек, умеющий радоваться завершению пути… произнесет приветственное слово. Тебе, я вижу, все равно, а ему радость».
