Он проводил ее до шоссе. На обратном пути им овладело желание сделать что-то необычайное, чтобы этот день не был похож на другие, чтобы остался в памяти своей радостностью, но тяжелая, темная сила сдавила сердце, и предчувствие счастья сжалось, истончилось. А, собственно, почему? Это из-за тучи. Все живое кругом затаилось, изредка раздавались тяжелые раскаты грома, на поле не было ни души, оно казалось пустым, мертвым. Даже жаворонки, свившие гнездо неподалеку от парников и с утра до ночи распевавшие над ними, и те пропали. Будто по долине только что проползла смерть, умертвив все живое.
Со стороны шоссе загромыхала телега, запряженная парой коней.
— Тпру!
Дядя Иван. Он поручил ему перевезти бочонки, как только звено тети Велики закончит опрыскивание, вот он и едет — единственное живое существо среди безжизненного пространства.
— Не время, пожалуй, а?
— Почему?
Он не хотел признаться себе самому, что страх загнездился и в нем. Но возчик, не обращая внимания на его мальчишескую самоуверенность, показал кнутом на черно-белую тучу, зашептав таинственно:
— Слышишь?
Он ничего не слышал, нет, слышал, но это были тревожные удары его сердца.
— Ну, — снова спросил дядя Иван, — слышишь? «Ву-у-у»… Там бьет град.
Они еще поспорили, град там бьет или дождь сыплет, как вдруг долина наполнилась грозным гулом, будто в нее во всю ширь неба вторглись самолеты. Вслушиваясь в нарастающий гул, он не заметил беловато-мутную стену, разом упавшую на село и помчавшуюся с его холма на поле со скоростью истребителя.
По спекшейся коре проселочной дороги ударили первые капли. В его ушах еще не замер звук их тяжелого падения, когда стена метнулась ему прямо в лицо, мгновенно ослепив. Донесся еле слышный голос дяди Ивана: «Сюда!» Ничего не видя, шатаясь под ударами урагана, он наконец ухватился за оглобли и подлез под телегу, но уже промокнув до нитки. Дождь барабанил по телеге над их головами, грязно-белые плети хлестали размытую землю, сгустки грязи били по лицу, по одежде, впиваясь, как слепни. Наверное, и в Ушаве хлестал такой же дождь, подумал он и, словно в ответ на свою мысль, услышал голос возчика:
— Такую тучу ни с чем не спутаешь. Все приметы разом: и цвет, и запах… жди града.
— Какой запах? Колендро?
— Вот ведь молодежь! Как звать траву, выучил, а запах ее различить не можешь.
Ветер все с той же силой помчал тучу на юг.
У него зуб на зуб не попадал от холода. Возчик посоветовал раздеться, отжать всю одежду, а он его разотрет, чтобы подошла новая кровь, иначе простуда точно обеспечена.
Простая процедура сделала доброе дело. Он почувствовал, как после растирания вместо холодных мурашек по спине разлилось мягкое тепло. И только тогда до его сознания дошло, что кони-то стоят нераспряженные. А если бы рванули? Он поделился своим запоздалым страхом с возчиком, но тот в ответ только хмыкнул:
— Ишь что надумал… Да когда там было распрягать-то? Как ахнет! Да и кони смирные. В барабан над ухом бей — не шелохнутся. А вот увидят человека в бурке да в папахе — несутся, того гляди ноги переломают.
Туча ушла, и солнце, умытое, сияющее, вольготно расположившись на очищенном небе, уже стало припекать. На листьях перца, на ботве моркови алмазными сережками заблестели капли, ветерок легонько покачивал их, и они то сверкали, то гасли. Кони потряхивали мокрыми гривами, а возчик уже прошелся вожжами по их откормленным бокам. Он первый заметил девушку, бегущую к ним от станции.
Сребра… Остановилась, запыхавшись, у телеги.
— Струма… такого еще не бывало… скорее.
Он помог ей взобраться на телегу и тронул за плечо дядю Ивана:
— Гони на излучину. Тебе все равно туда за бочонками. Кстати, погрузить помогу.
Широко расставив ноги, старый крестьянин взмахнул кнутом: «Но!», и лошади затрусили в меру своих сил. Лучи солнца, скользившие по мокрым их спинам, вспыхивали молниями. Филипп хотел доехать на телеге до самого берега, но метров за сто до поля кони встали и ни с места.
— Скотина, — сказал возчик, — опасность чует издали.
Они соскочили с телеги и побежали к берегу.
Здесь югнечане лет десять тому назад построили шесть огромных дамб, чтобы своевольная река не бросалась на их поля, не заваливала бы их камнями, разным хламом, грязью.
Мутная, с красным отливом вода набухала, как тесто на дрожжах, уже еле проглядывалась в ней первая дамба, вот-вот захлестнет вторую. В водоворот между ними затянуло не то вола, не то корову: рогатая морда торчала над водой, издавая панический рев. Конец ему положило вывороченное с корнем дерево, которое, наткнувшись на первую дамбу, поднялось над водой во всю свою длину, застыло на секунду в воздухе и обрушилось на несчастную животину.
А вода поднималась и поднималась, волоча с собой стволы деревьев, балки, захлебнувшийся скот, копны сена, крыши кошар… все это плыло, неслось вниз, вниз…
— Господи помилуй, — прошептал возчик, — сейчас прорвет…
А Филипп все еще надеялся, всей душой уповая на то, что остальные четыре дамбы выдержат. Словно услышав его немую мольбу, старик разрушил ее жестокой реальностью:
