— Глядите, понеслась во весь дух! Теперь ее ничто не удержит. Пиши пропало!
Филипп инстинктивно повернул голову назад: ближний к воде опытный участок. До остальных вода вряд ли доберется, но полосе на излучине — конец. Напрасны его упорство, старания звена тети Велики, его мечты. Он беспомощно оглянулся вокруг и увидел тюки соломы, завезенной сюда для окуривания гряд на случай заморозков.
— Дядя Иван! А если их на дамбы? Они же спрессованные, тяжелые. И высота по полметра…
— Брось! Этим не спасешься.
— Стоять и глядеть?!
— Точно! — поддержала его Сребра. — Нечего стоять без толку!
— Пустое. Я, ребята, побольше вас на своем веку видел, послушайте старика…
Но молодые стояли на своем, и, согласен не согласен, пришлось возчику подогнать телегу к кипам, складированным метрах в двухстах от берега. За три захода они перевезли всю солому. Теперь надо было уложить ее на дамбы. Филипп поднял на плечи первый тюк и, шатаясь под его тяжестью, понес к дальнему краю дамбы.
— Зря, зря все это, — бормотал старик.
— Помолчи! — строго оборвала его Сребра. — Не помогаешь, так хоть под руку не каркай.
— Зряшная затея. Точно говорю… Да и плавать я не умею, свалюсь в воду — каюк.
Река все прибывала. Скрылись под водой уже три дамбы, словно их и не было никогда. Грязные волны закатывались на четвертую. По пятой взад-вперед сновал Филипп. В болотистом перешейке между дамбой и берегом захлюпала красноватая муть, плоские языки прилива начали слизывать песок, а вот всплеснулась и первая волна. А по Струме неслись и неслись их полчища — встрепанные, стремительные.
Еще немного, хотя бы на этой дамбе закрепиться, повторял про себя Филипп, задыхаясь, но продолжая таскать тюки.
— Кончай! Все, что можно, сделано, — встревоженно крикнул с берега старик, когда и четвертая дамба скрылась под водой.
— Не мешай!
— Не мешай! — эхом отозвалась Сребра, подтягивая к дамбе тяжелый тюк.
На сей раз возчик решил стоять намертво.
— Не пущу! — Он встал перед Филиппом; — Бог с ним, с полем! Не пущу!
Филипп, оттолкнув старика в сторону, взвалил на плечи тюк и шагнул на дамбу. Он мгновенно ощутил, что нога промахнулась: под ней не было крепкого бетонного настила. Это ощущение длилось целую вечность, и целую вечность одна нога проваливалась в мутную, мягкую, вонючую муть, а другая продолжала стоять на сухом, твердом месте, где-то высоко-высоко…
Последнее, что он слышал, был душераздирающий крик Сребры и еще какие-то неясные голоса, далекие, как дно, которое тянуло его к себе неумолимо.
XI
Он всегда считал, что несчастье однолико, но после разговора с дедом Драганом о наводнении (после продажи пчел они разговаривали до сих пор только в случае крайней необходимости) он стал думать, что старик, пожалуй, прав: в самой большой беде содержится нечто, иногда крошечка, пылинка того, что может пойти на пользу.
Так и с рекой. Спала, угомонилась в русле, бормочет умиротворенно — сама невинность. Будто и не она вчера бесновалась. А люди относятся к ней прямо-таки с языческим почитанием. Как ни велики их потери из-за ее буйства — унесенное ею имущество, утонувший скот, размытые фундаменты домов и сараев, — они продолжают пребывать в уверенности, что добра от нее больше, чем зла, что беды, время от времени ею чинимые, несравнимы с постоянно даруемой ею благодатью.
Разбредясь по обоим ее берегам, они собирают щепки, сучья, обломки деревьев — все, что можно истопить, а их босые ноги, как в далекую доисторическую эпоху, оставляют отпечатки пяток и пальцев на засыхающей коричневой коркой принесенной ею грязи. То тут, то там поднимаются, словно нарытые кротом, черные кучи, и дотемна бухают топоры по искривленным стволам, сучьям. Потом появляются ослы, впряженные в доверху нагруженные тележки, а у кого нет ни ослов, ни тележек, забрасывают вязанку на плечо и вливаются в вереницу людей, тянущуюся к селу.
Что-то есть в стариковской премудрости, думал Сивриев, но она не для него. В чем, например, положительная сторона града, обрушившегося на Ушаву? Когда он задал этот вопрос старику, тот даже перекрестился: «Спаси господь!»
В первые же дни после стихии ушавчане разделились на две группы (нечто неслыханное при их обычном согласии и единении): большинство решили попытать счастья в городах, а остальные сидели каждый вечер до полуночи в пивной и «обмозговывали» свое положение. За два дня село обезлюдело: мужчины почти все разъехались, а женщины тенями бродили по побитым градом полям и садам — мертвым, пустым, — принося домой одни огромные ледяные яйца, чтобы показать их детям.
